Я рассказал ей, как ориентироваться по звездам, по тому, как растёт трава на открытых склонах. Гуля слушала, старательно кивала, но я видел, что половина информации пролетает мимо. Она была из тех людей, кому нужно попробовать что-то самостоятельно, чтобы запомнить.

К очередному вечеру я чувствовал себя выжатым. И это было странным, почти обидным: двенадцатилетняя девчонка делала все упражнения, что я показывал, но уставал почему-то я. Гуля выматывала меня так, что к вечеру я ловил себя на мысли, что мечтаю, чтобы она уснула пораньше. Подумать только: герой Заставного сдаётся перед детской неутомимостью…

И вот уже три дня я играю роль «хорошего дяди». Показываю, рассказываю, учу, вожу по окрестностям, отвечаю на миллион вопросов.

Я обрадовался, когда Самир с Айной согласились отпустить Гулю, однако три дня непрерывного общения с племянницей показали, что радость была преждевременной.

За семь лет тихой, размеренной жизни я привык к тому, что мой день принадлежит только мне. Я просыпаюсь, пью чай, ухожу в мастерскую, работаю над зельями, читаю старые трактаты, иногда выхожу в поле или в лес, чтобы побыть одному. Фаэлина — идеальная жена. Она чувствует, когда мне нужно молчание, когда — разговор, когда лучше просто посидеть рядом и не лезть с расспросами.

А Гуля просыпалась с первыми петухами и уже через минуту стучалась в дверь спальни: «Дядь Китт, а мы сегодня куда пойдём?». Она не умолкала ни на минуту. Она задавала вопросы, иногда перебивала, не дослушав ответ, чтобы спросить о чем-то новом. Она вертелась, прыгала, бегала, хватала всё, что плохо лежит, и пыталась использовать не по назначению. Она требовала внимания каждую секунду бодрствования.

И я поймал себя на мысли, что играть роль «хорошего дяди» стало трудновато. Не потому, что Гуля плохая, девчонка замечательная: живая, умная, любопытная, смелая. Просто я уже отвык, что рядом постоянно находится кто-то, кроме Фаэлины.

Одно дело — принять гостей раз в месяц или посидеть часика три в кругу простых жителей деревни, послушать деревенские сплетни, выпить медовухи, пошутить. И совсем другое — когда рядом всегда есть ребёнок, которого нужно чем-то занять.

И не вручишь ведь ей смартфон, не пошлёшь в компьютер играть. Нет здесь подобного.

Не то чтобы я жалел, что пригласил Гулю. Она искренне радовалась каждому новому открытию, и эта радость была заразительной. Я чувствовал гордость, когда у ребенка получались упражнения. Когда она притащила полную корзину подосиновиков и потребовала, чтобы Фаэлина пожарила их к ужину, я улыбался. Когда она, вымокшая до нитки, но сияющая, тащила ведерко с трепыхающейся рыбой, я вспоминал себя в её возрасте.

Но к вечеру третьего дня мне уже хотелось и в одиночестве посидеть. Отдохнуть от энергичной егозы.

И ещё одно — тянуло обратно в мастерскую.

Эксперименты, которые я оставил перед поездкой в Циншуй, ждали продолжения. Я почти нашёл решение одной давней проблемы — той самой, что не давала мне покоя уже семь лет. На столе в мастерской стояли полдюжины пробирок с разными составами, лежали раскрытые трактаты, на полях которых я делал пометки. Ещё месяц-другой практической работы и я, возможно, нащупал бы нужную формулу.

Но будет странно и не слишком вежливо, если я вдруг запрусь в своей мастерской, оставив Гулю на Фаэлину. Сам пригласил, Китт, вот и думай, что с этим делать.

Фаэлина, конечно, не стала бы возражать. Она любила возиться с Гулей, и девчонка к ней тянулась. Но я бы чувствовал себя… неловко. Будто спихнул на жену свое занятие.

Подумав, я нашёл выход. Нужно найти занятие, которое будет интересно нам обоим. Такое, чтобы Гуля не скучала, чтобы чувствовала себя причастной к чему-то важному, и чтобы я при этом мог работать.

На следующее утро Фаэлина привлекла девчонку к своим делам. Утром они вместе ходили кормить кур и собирать яйца — занятие, которое Гуля восприняла с неожиданным энтузиазмом. Потом была прополка грядок — занятие, к которому Гуля отнеслась уже без восторга, но Фаэлина умудрилась превратить и это в игру «Давай посмотрим, кто быстрее прополет свою грядку». Потом они собирали яблоки в саду.

Пока они занимались женскими делами, я устроил бардак в мастерской.

Надо сказать, мастерская у меня была местом, где царил определённый порядок. Каждая банка с реактивами стояла на своём месте. Каждая ступка, каждый перегонный куб, каждый пузырёк — всё было разложено так, чтобы я мог найти нужную вещь с закрытыми глазами.

Но для Гули я расстарался: вытащил из шкафа пару стопок старых бумаг и дневников, которые уже давно не трогал, рассовал кисточки и прочие инструменты по разным углам. Создал видимость творческого хаоса.

Когда я закончил, мастерская выглядела так, будто здесь прошёл небольшой ураган.

После обеда я перехватил племянницу, когда она уже собиралась бежать с Фаэлиной в сад.

— Гуль, — позвал я, стараясь придать голосу загадочную нотку. — У меня к тебе важное дело.

Она замерла на полпути, и её глаза тут же загорелись.

— Дело?

— Точно. Мне нужна помощь в мастерской.

Гуля перевела взгляд на закрытую дверь, за которой я еще неделю назад проводил бóльшую часть своего времени.

— Там, где ты зелья варишь?

— Именно.

Она посмотрела на Фаэлину, та пожала плечами.

— А что делать надо? — спросил ребенок, уже делая шаг в сторону мастерской.

— Порядок навести, — сказал я, отворяя дверь. — Там у меня немного… запущено.

Я толкнул дверь, и Гуля заглянула внутрь.

Её глаза расширились.

Мастерская и правда производила впечатление. Не потому, что была грязной — нет, я следил за чистотой, особенно там, где дело касалось реактивов. Но огромное количество инструментов, колб, пробирок, перегонных кубов, ступок, баночек с травами, стопок бумаг, раскрытых книг и исписанных листов создавало атмосферу лаборатории безумного алхимика.

— Ого… — выдохнула Гуля.

— Мне нужно, чтобы ты помогла мне здесь всё разобрать, — сказал я, стараясь говорить небрежно, как о чём-то обыденном. — Рассортировать пустые склянки, протереть пыль, разложить бумаги. А я пока поработаю над одним рецептом.

— А я смогу? — в голосе девчонки слышалось сомнение, но глаза уже шарили по комнате, оценивая масштаб бедствия. Не успел я ответить, как Гуля выпрямилась, расправила плечи и решила. — Конечно смогу!

Я сдержал улыбку. Польщённая доверием и важностью миссии, племянница уже шагнула в мастерскую, готовая свернуть горы.

— Тогда давай договоримся, — сказал я, впуская её внутрь. — Во-первых: аккуратность. Ничего не ронять, не бить.