кто ты, и не буду больше спрашивать. Это была редкая мудрость. Большинство людей — в любом времени — не могут остановить вопрос. Им нужно знать, классифицировать, поставить человека в ячейку. Капустин умел работать с неизвестным. Принимал факты, не требуя объяснений.

Жалко будет, если его убьют.

Я снова поймал себя на этой мысли и снова заставил себя не развивать её дальше. Нельзя думать о каждом — кто выживет, кто нет. Сойдёшь с ума. Делай своё дело и смотри, что получается.

Капустин объявил о звании утром пятого дня.

Мы уже собирались выдвигаться — вещмешки на плечах, люди в цепочке. Капустин сказал: подождите — и все встали.

Он вышел вперёд. Достал из планшета маленький листок — я видел, что он что-то писал ночью при свете маленького огарка. Зачитал:

— Приказом по роте за проявленную инициативу, тактическую грамотность и успешные действия по выводу личного состава из-под огня противника, организацию засады и захват трофейного вооружения — красноармеец Ларин Сергей Иванович назначается командиром первого отделения и представляется к присвоению звания ефрейтор.

Тишина.

Я стоял и смотрел на него. Он смотрел на меня. Выражение лица у него было абсолютно серьёзное — не торжественное, не пафосное, просто серьёзное. Как у человека, который сделал то, что считает правильным, и не нуждается в аплодисментах.

— Это, конечно, не приказ по армии, — сказал он. — До штаба нам ещё идти. Но пока — это моё решение, и оно в силе.

— Есть, — сказал я.

— Принято?

— Принято.

Огурцов кашлянул. Я посмотрел в его сторону — он смотрел куда-то в сторону с видом человека, которому хочется ухмыльнуться, но он держится.

Петров Коля смотрел на меня открыто — просто смотрел, с тем выражением, которое я уже перестал пытаться точно формулировать. Что-то среднее между «я так и знал» и «теперь понятно».

Харченко переложил пулемёт с плеча на плечо.

— Командир отделения, — сказал он себе под нос. — Хорошо хоть пулемёт не мне командовать.

Кто-то тихо хохотнул. Напряжение чуть спало.

— Выдвигаемся, — сказал Капустин.

Мы пошли.

Я шёл и думал об этом листке бумаги в планшете Капустина.

Ефрейтор. Первое звание. В той жизни я получил первое звание — лейтенанта — после двух лет училища, торжественно, с погонами и речью командира. Здесь — листок бумаги, написанный при свете огарка, в белорусском лесу на четвёртый день войны.

Но это было настоящее. Может быть, даже более настоящее, чем то, первое.

Огурцов поравнялся со мной.

— Поздравляю, значит, — сказал он.

— Спасибо.

— Ефрейтор — это уже что-то.

— Это почти ничего, — сказал я.

— Почти, — согласился он. — Но лучше, чем совсем ничего. — Он помолчал. — Слушай, а ты зачем им всем помогаешь?

Я посмотрел на него.

— В смысле?

— Ну, — он поискал слово, — ты мог бы просто идти. Ориентируешься ты хорошо, немецкий знаешь, один бы прошёл, наверное. Зачем с нами возиться?

Хороший вопрос. Честный.

Я думал секунду, что ответить. Правда была такой: я не мог бросить их, потому что знал, что с ними будет без нормального командования. Знал статистику — из окружений июня сорок первого выходили единицы, и не потому что путь был невозможен, а потому что люди паниковали, шли не туда, открывали огонь не вовремя, попадали в засады из-за того, что шли по дорогам. Я мог изменить эти шансы — не для всей армии, но для этих тридцати четырёх.

Но это объяснение было слишком длинным и слишком странным.

— Так интереснее, — сказал я.

Огурцов смотрел на меня.

— Интереснее, — повторил он.

— Один — это просто ходьба, — сказал я. — С людьми — это задача.

— Любишь задачи?

— Люблю, — сказал я. И это тоже было правдой.

Он думал какое-то время, пока мы шли.

— Странный ты, Ларин, — сказал он наконец. — Но нормальный странный. Бывают ненормальные странные — те хуже.

— Бывают, — согласился я.

— Ладно, — сказал он. — Командуй, ефрейтор.

Последнее слово он произнёс без иронии — просто так. Как факт.

Я шёл первым, смотрел на лес впереди, слушал — птицы, ветер, далёкий гром на западе, который уже стал таким привычным, что я почти перестал его замечать.

Ефрейтор Ларин. Первое отделение, третья рота.

Впереди — Барановичи, потом дальше, потом ещё дальше. Месяцы и годы войны, которую я знал в цифрах, операциях, датах. Котлы и прорывы, отступления и контрнаступления, Москва, Сталинград, Курск.

Я знал финал.

Я знал, что мы победим — в мае сорок пятого, ценой такого, что не помещается ни в каком знании. Я знал это — и шёл на восток, в начало этого пути, с тридцатью тремя людьми за спиной, одним MP-38 на плече и листком бумаги в планшете Капустина.

Это было странно.

Это было правильно.

Дрозд где-то в кронах снова запел — тот же самый или другой, не знаю. Пел как будто специально, с чувством, которого у птиц не бывает, но почему-то кажется иначе.

Я слушал его и шёл.

Глава 7

До Барановичей мы не дошли.

На седьмой день пути стало ясно, что опоздали. Мы вышли на холм над шоссе — то самое шоссе на Барановичи, по которому я рассчитывал ориентироваться, — и увидели внизу немецкую колонну. Не разъезд, не дозор — полноценная моторизованная колонна: танки, бронетранспортёры, грузовики, мотоциклы. Шли на восток. Уверенно, без спешки, как по своей земле.

Потому что это уже была их земля.

Я лежал на холме и считал технику. Двадцать минут — колонна не кончалась. Потом кончилась, и через семь минут началась следующая. Танки я опознал — PzKpfw III, основной немецкий танк сорок первого. Хорошая машина для своего времени, и их было много. Очень много.

Капустин лёг рядом.

— Сколько, думаешь?

— Полк, может больше, — сказал я. — Плюс пехота на грузовиках. Это не передовой дозор — это основные силы.

— Барановичи уже у них.

— Скорее всего — уже несколько дней как.

Он молчал. Смотрел на колонну.

— Куда тогда?

Я думал. Карту я помнил наизусть — не немецкую трофейную, а ту общую схему Белоруссии, которая была у меня в голове. Барановичи заняты — значит, железная дорога перерезана. Минск, судя по всему, тоже. Это означало, что никакого штаба армии впереди нет, а есть сплошная немецкая оккупация до самого Бобруйска, а может и дальше.

Мы были в глубоком тылу.

Это надо было признать, переварить и принять как рабочее условие.

— Нам нужно менять план, — сказал я.

— Слушаю.

— Мы не выйдем к своим через фронт. Фронта нет — есть немецкий тыл на сотни километров вглубь. Если идти напрямую