class="p1">Мы ушли в лес.

Основная группа ждала на опушке.

Восемь человек: я, Огурцов, Харченко с пулемётом, Деревянко, Петров Коля, и ещё трое — Лытвин, Боков, Фомин. Капустин остался в лагере с остальными — у нас был условный сигнал, если что пойдёт не так.

Я расставил людей: четверо справа от дороги, за деревьями, сектор обстрела на правую кабину. Четверо слева — на левую. Харченко с пулемётом лёг поперёк дороги, метрах в пятидесяти впереди — перекрывал выход. Если кто-то захочет прорваться вперёд — там Харченко. Назад — упрутся в засаду.

Деревянко и Петров — слева. Я посмотрел на Петрова перед расстановкой.

— Бьёшь по кабине, — сказал я. — Только по кабине. Не по борту, не по колёсам. По кабине.

— Понял, — сказал он.

— Не раньше первого выстрела. Ждёшь.

— Понял.

— Петров.

— Да?

— Это третий бой.

Он смотрел на меня секунду. Потом что-то изменилось в лице — не улыбка, что-то серьёзнее.

— Помню, — сказал он.

Мы залегли.

Ждать пришлось сорок минут.

Сорок минут неподвижно, в мокрой от росы траве, с росой на шее и в ботинках — это испытание отдельное. Тело затекает, внимание распыляется. Я следил за своим отделением — видел, как Лытвин пошевелился раньше времени, поймал его взглядом, покачал головой. Он замер.

Грузовики я услышал за две минуты до появления. Тот же характерный звук — гружёный, двигатель работает тяжело. Два, интервал тот же, что вчера. Шли в ту же сторону.

Я ждал.

Первый грузовик вошёл в изгиб. Я видел кабину — водитель один, смотрит на дорогу. Рядом — пассажир, голова опущена, дремлет. Дистанция двадцать метров, пятнадцать, десять.

— Огонь, — сказал я.

Не крикнул — сказал. Этого было достаточно.

Следующие несколько секунд были шумными.

MP-38 у меня — очередь по кабине первого грузовика. Справа и слева — трёхлинейки, несколько выстрелов почти одновременно. Первый грузовик вильнул, съехал на обочину, уткнулся в дерево. Двигатель заглох.

Второй грузовик затормозил — резко, занесло на гравии. Из кабины выскочил человек, побежал назад. Огурцов выстрелил — один раз. Человек упал.

С правой стороны второго грузовика — движение. Из кузова выпрыгнул боец, откатился в кювет, я видел автомат. Охрана всё-таки была — в кузове, я не учёл.

— Кювет справа! — крикнул я.

Деревянко уже видел. Он швырнул гранату — не M24, свою, F-1, которая у него оставалась с Гродно. Граната упала в кювет. Взрыв — осколки по брезенту второго грузовика, кто-то закричал в кузове.

Тишина.

Пять секунд тишины — тех, которые после боя всегда кажутся длиннее всего остального.

— Проверить! — сказал я.

Мы вышли на дорогу быстро, рассредоточившись. Я — к первому грузовику. Огурцов и Лытвин — ко второму. Харченко снял пулемёт с позиции, держал дорогу впереди.

Первый грузовик: водитель и пассажир убиты. В кузове — ящики. Я ударил по одному прикладом, вскрыл. Патроны — 7,62, советский калибр. Трофейные, захваченные где-то. Я выдохнул.

Второй грузовик: водитель убит. В кузове — раненый, немецкий солдат, держится за бок, смотрит на меня. Живой. В кювете — тот, кого накрыло гранатой Деревянко: тоже живой, контужен, сидит в кювете и моргает.

— Сюда, — сказал я по-немецки, показав рукой.

Они не двигались. Тот, что в кювете, поднял руки.

— Ларин, — позвал Огурцов. — Что с ними?

— Берём.

— Куда берём?

— В лагерь. Они говорят — мы слушаем.

Фомин посмотрел на меня с выражением, в котором читалось несогласие. Я поймал его взгляд.

— Фомин.

— Да.

— Помоги раненому выйти из кузова.

Он помолчал секунду. Потом пошёл.

Грузили быстро — у нас было минут восемь, не больше.

В первом грузовике: ящики с патронами — семь ящиков, каждый килограммов двадцать. Ящик консервов. Два ящика с медикаментами — бинты, морфий, что-то ещё, я не стал разбирать сейчас. Канистра с топливом — не нужна, но взяли.

Во втором грузовике: ещё патроны, другой калибр — немецкий, 7,92. К нашим трёхлинейкам не подходит, но к трофейным карабинам — да. И ещё один ящик, я открыл: немецкие армейские пайки, двадцать штук.

Итого: семь ящиков своих патронов, четыре ящика немецких, еда, медикаменты.

Я смотрел на это и думал: для сорока шести человек в лесу — это несколько недель. Это меняло наше положение принципиально.

— Всё берём, — сказал я. — Харченко — пулемёт сюда, он прикрывает. Остальные — тащат.

— Не донесём, — сказал Лытвин.

— Донесём, — сказал я. — Разделить по людям. Каждый берёт столько, сколько может нести. Что не можем — прячем в лесу, потом вернёмся.

Мы взяли столько, сколько могли. Я нёс ящик на плече — тяжело, молодое тело справлялось. Два немецких пленных шли между нами, руки связаны спереди — связал Деревянко, аккуратно, не жёстко.

До лагеря — четыре километра лесом.

Петров Коля шёл рядом. Нёс ящик с патронами, покрякивал от веса, но нёс.

— Ларин, — сказал он через километр.

— Что.

— Это был третий бой.

— Был.

— Я нормально сделал?

Я думал секунду.

— По кабине бил?

— По кабине.

— Раньше команды открыл огонь?

— Нет.

— После команды медлил?

— Нет.

— Тогда нормально сделал, — сказал я.

Он шёл и молчал. Потом:

— Значит, научился?

— Начал учиться, — поправил я. — Это разные вещи.

— Разные, — согласился он. — Но всё равно. — И замолчал опять, как будто сказал что-то важное и теперь давал этому важному отстояться.

Я нёс ящик и думал о пленных. Один из них — тот, что из кузова, со сквозным ранением в бок — шёл медленно, опирался на Фомина. Фомин держал его, смотрел прямо, лицо непроницаемое. Деревянко шёл рядом с контуженным — тот уже оклемался, шёл сам, смотрел под ноги.

Я не знал ещё, что с ними делать. Отпустить — значит навести. Держать — это ответственность. Допросить — нужно, это информация.

Разберёмся в лагере.

Я думал о Капустине — как он отреагирует на пленных. Скорее всего правильно. Он всегда реагировал правильно — принимал факты, думал, решал.

Четыре километра кончились неожиданно — как всегда, когда идёшь с грузом. Лагерь появился из-за ельника, и я услышал голоса — наши, живые, спокойные.

Капустин вышел навстречу.

Увидел ящики, увидел пленных. Посмотрел на меня.

— Без потерь? — спросил он.

— Без потерь.

Он посмотрел на ящики ещё раз. На пленных. На усталые лица отделения.

— Хорошая работа, — сказал он.

Просто. Без лишнего.

Этого было достаточно.

Вечером я допрашивал пленных.

Первый — раненый, Вальтер Кресс, двадцать два года, рядовой, 45-й пехотный полк. Из Мюнхена. На вопросы отвечал осторожно — не грубил, не молчал, но давал минимум.

Второй — контуженный, Ганс Меллер, двадцать шесть лет, капрал, тот же полк. Из Дрездена. Этот