я. — По разному.

— По книгам?

— По книгам тоже.

— Каким книгам?

— Разным, — сказал я. — По тактике, по физической подготовке. Наставления по боевой службе читал.

— Читал наставления по боевой службе.

— Читал.

— В библиотеке в Воронеже, — сказал он. Без вопросительной интонации.

— В библиотеке в Воронеже, — согласился я.

Он смотрел на меня. Долго, как уже бывало.

— Ларин, — сказал он.

— Да.

— Я тебя ни о чём не спрашиваю. Я уже сказал.

— Сказали.

— Но я хочу, чтобы ты знал одну вещь.

— Какую?

— Что бы ты ни делал до этого и где бы ни был — я рад, что ты в моей роте. — Он помолчал. — Вот и всё.

Я смотрел на него.

— Спасибо, — сказал я. Третий раз. Это слово у нас было, кажется, главным словом в разговорах.

— Продолжай заниматься с людьми, — сказал он. — Это нужно.

Ушёл.

На третий день в лагере случилось первое.

Я был на разведке с Огурцовым — мы обходили южный периметр, метрах в четырёх километрах от лагеря. Шли вдоль опушки, лесом, я смотрел на дорогу внизу — ту самую, по которой шли немецкие колонны.

И увидел людей.

Не немцев. Своих — в советской форме, человек двенадцать, шли по краю дороги, открыто, без разведки, просто шли. Усталые, некоторые хромали. Один был без пилотки. Двое несли третьего на самодельных носилках.

Я остановил Огурцова, показал рукой. Он увидел, кивнул.

Мы спустились к ним. Я вышел из кустов открыто, руки видны, без оружия на прицеле.

— Стоп, — сказал я негромко.

Они остановились. Несколько человек вскинули оружие — на меня. Я не двинулся.

— Свои, — сказал я. — Третья рота, Капустин.

Командовал ими сержант — молодой, лет двадцати пяти, с разбитой губой и пустыми глазами человека, который несколько дней не спал.

— Откуда? — спросил он.

— Из Бреста, — сказал я. — Идём уже неделю. Вы?

— Из Гродно, — сказал он. — Нас было семьдесят. Пришли двенадцать.

Я смотрел на него. Семьдесят — двенадцать. Пятьдесят восемь человек за неделю. Я знал эти цифры — знал в статистике, в учебниках. Здесь это был сержант с разбитой губой и двенадцать человек.

— Пойдёмте с нами, — сказал я.

Их звали по-разному — я запомнил не сразу. Сержант — Деревянко Василий, из Харькова. Раненый на носилках — рядовой Грач, осколок в бедре, не смертельно, но нога не работала. Остальные — смесь: артиллеристы без орудий, связисты без рации, пехота без командиров.

Капустин принял их молча. Посмотрел на каждого, кивнул.

— Сколько оружия?

— Восемь трёхлинеек, — сказал Деревянко. — Два ППД. Патронов — мало.

— Сколько?

— У кого пять, у кого восемь.

Капустин посмотрел на меня. Я понял взгляд: патроны — это снова главная проблема.

К вечеру в лагере было сорок шесть человек.

Я сидел у ручья и писал — у меня теперь была бумага, Капустин дал тетрадь. Писал не письма — схему. Дороги вокруг лагеря, расстояния, точки, которые видел за эти дни. Немецкие колонны ходили по трём дорогам — я уже знал ритм: с востока на запад — снабжение, с запада на восток — живая сила. Самая активная дорога — та, что через Налибоки. По ней шло и то, и другое.

Я смотрел на схему и думал.

Нас стало сорок шесть. Это уже не маленькая группа. Это ещё не полноценный партизанский отряд — но что-то между. Оружие есть. Лес есть. Немецкие дороги — вот они, на схеме, прямые и соблазнительные.

Вопрос был один: когда.

Подошёл Огурцов. Сел рядом, посмотрел на схему.

— Думаешь? — спросил он.

— Думаю.

— О чём?

— О дороге через Налибоки.

Он посмотрел, куда я показывал.

— Засада?

— Да.

— Там колонны большие ходят.

— Ходят большие, — согласился я. — Но ходят и маленькие. Снабженцы — иногда один-два грузовика, с охраной или без. Такой грузовик — это патроны, еда, может быть медикаменты.

— Может быть? — повторил Огурцов.

— Может быть, — согласился я честно.

Он думал.

— А если колонна большая?

— Тогда пропускаем и уходим.

— Просто так?

— Просто так. Засада — это не подвиг ради подвига. Это инструмент. Если инструмент не подходит к задаче — не используешь.

Огурцов смотрел на схему.

— Когда?

— Послезавтра, — сказал я. — Завтра — разведка. Послезавтра — смотрим.

Он кивнул. Встал, потянулся.

— Ларин.

— Что.

— Нас теперь сорок шесть.

— Знаю.

— Некоторых я не знаю, — сказал он. — Те, что из Гродно. Деревянко этот.

— И что?

— Не знаю, как они, — сказал он просто. — Привык к нашим. К этим — не знаю.

Я посмотрел на него. Это было наблюдение, а не жалоба. Огурцов не жаловался никогда.

— Деревянко нормальный, — сказал я. — Семьдесят человек вёл неделю, двенадцать вывел. Сам мог уйти быстрее — без раненых. Не ушёл.

Огурцов думал.

— Ладно, — сказал он. — Понял. Спокойной ночи.

— Спокойной.

Он ушёл.

Я сидел у ручья ещё долго. Ручей тихо говорил что-то своё — не словами, просто звуком, который не требует ответа.

Сорок шесть человек. Неделя войны. Мы в глубоком немецком тылу, без связи, без приказов, без тыла и без смены.

Я думал о том, что в моей прежней жизни меня не взяли воевать. Дёмин сказал: обуза. Здесь никто так не говорил. Здесь я шёл первым и люди шли за мной, потому что так получилось — не по назначению, не по приказу, а по простой логике: кто умеет, тот и ведёт.

Я умел.

И ещё — я думал об этом редко, но иногда думал — мне нравилось. Не убивать. Не война сама по себе. А вот это: задача, люди, лес, схема на бумаге. Думать быстро, решать чисто, видеть, как решение работает. Это было то, для чего я, видимо, был устроен.

В той жизни меня отправили на пенсию и дали забор.

В этой — сорок шесть человек и немецкие дороги в трёх километрах.

Я убрал схему, лёг на мох, закрыл глаза.

Послезавтра — засада.

Глава 8

Разведка на следующий день показала то, что я и ожидал — и кое-что, чего не ожидал.

Ожидал: дорога через Налибоки активная, колонны ходят регулярно, интервалы от двадцати минут до двух часов. Ожидал: на дороге есть точки замедления — два поворота, один мост, спуск с насыпью. Ожидал: немцы не выставляют постоянных постов на дороге — просто патрулируют.

Не ожидал: у моста стоял пост.

Не большой — два человека, мотоцикл, будка из жердей и еловых веток. Меняли, судя по следам, раз в четыре часа. Но они были — и это меняло расчёт.

Я лежал на опушке и смотрел на мост два часа. Огурцов лежал