уже начинал узнавать — смесь удивления и чего-то похожего на решение, принятое про себя.

— Вы говорили — первые три боя, — сказал он.

— Говорил.

— Это уже второй?

Я подумал.

— Второй.

— Ещё один, значит, — сказал он. — И я научусь.

— Посмотрим, — сказал я.

Он кивнул и отошёл. Я смотрел ему вслед — восемнадцать лет, лопоухий, ухо ещё чуть припухшее. Чему-то учится у меня, сам не понимая чему.

Я тоже не до конца понимал.

Мы шли до вечера.

К полудню стало жарко — июньское солнце в Белоруссии не церемонится. Фляги опустели быстрее, чем я рассчитывал. Пришлось сделать незапланированный привал у лесного ручья — пить, наполнять, ждать, пока все напьются.

За это время Капустин отозвал меня в сторону.

— Ларин. Когда мы выйдем к своим — что ты им скажешь?

Я посмотрел на него.

— В смысле?

— В смысле — про себя. Документы у тебя рядового. Воевал ты не как рядовой. Тебя будут спрашивать.

— Скажу то же, что говорю вам. Дед, охота, читал много.

— Этого не хватит. Там будут особисты.

— Знаю.

— И что?

— И ничего, — сказал я. — Буду говорить одно и то же. Не поймают на противоречии — потому что противоречий нет. Я не делал ничего незаконного.

— Ты говоришь по-немецки, берёшь часовых руками и водишь мотоцикл, — сказал Капустин ровно. — При образовании семь классов.

— Дед действительно был удивительный человек, — сказал я.

Капустин помолчал.

— Я напишу рапорт о твоих действиях, — сказал он вдруг. — Подробный. Засада у дороги, переправа, мотоцикл. Всё.

— Зачем?

— Потому что такие вещи должны быть записаны, — сказал он просто. — Если тебя будут проверять — лучше, чтобы была бумага от командира. А если не будут — бумага не помешает.

Я смотрел на него. Он смотрел на меня. Между нами было что-то вроде взаимного понимания: он не знает, кто я на самом деле, я не скажу ему правды, и оба мы принимаем это как рабочее условие. Дальше — смотрим.

— Спасибо, — сказал я.

— Не за что, — сказал он. — Ты работаешь хорошо. Было бы странно не записать.

Он ушёл. Я сел у ручья, опустил руку в воду — холодная, быстрая.

Рапорт Капустина. Первая бумага. Через штаб полка она пойдёт выше, потом ещё выше. Я не мог это ни ускорить, ни остановить. Просто делать своё дело и ждать, куда это придёт.

Огурцов сел рядом, достал кисет.

— Будешь?

— Буду.

Мы курили молча. Хорошее молчание — двух людей, которые вместе сделали одно дело и могут теперь помолчать.

— Семён, — сказал я.

— М?

— Ты хорошо стрелял сегодня.

Он затянулся, выдохнул.

— Знаю, — сказал он без ложной скромности. — Я всегда хорошо стреляю.

Это тоже правда. Я видел это утром — ни одного лишнего движения, приклад лёг как влитой, выстрел точный. Стрелял раньше, привычка в крови.

— Откуда?

— Отец на охоту брал, — сказал он.

Я посмотрел на него.

— Тоже дед? — сказал он с лёгкой усмешкой.

— Нет, отец.

— Ну хоть у одного из нас нормальная история.

Огурцов хмыкнул. Докурил, растоптал окурок.

— Ларин. Мы дойдём до своих?

— Дойдём.

— Точно?

— Точно. Я планирую дойти, а ты пойдёшь со мной. Значит, оба дойдём.

Он думал секунду.

— Логично, — сказал он.

Встал, отряхнул колени, пошёл к роте.

Я ещё немного посидел у ручья. Думал о Капустине и его рапорте. О Петрове Коле и его третьем бое. О Минске, который к этому часу уже, наверное, взят — двадцать шестого июня немцы войдут в город. Это был четвёртый день войны, и они прошли уже триста километров вглубь страны.

Впереди — долгий путь назад. Сначала на восток, к своим. Потом вместе с армией — обратно на запад. Это займёт три года. Три года, за которые погибнут миллионы — и некоторые из тех, кто идёт сейчас за моей спиной.

Я встал, надел вещмешок.

Некоторые. Но не все.

Постараюсь.

Глава 6

Слоним горел.

Мы увидели дым ещё за двадцать километров — густой, чёрный, поднимался столбом и расплывался в верхних слоях воздуха в широкое грязное пятно. Я смотрел на этот дым и думал: значит, штаб ушёл. Или не успел уйти. В любом случае — Слоним нам не поможет.

Капустин шёл рядом, тоже смотрел на дым.

— Наши? — спросил он.

— Вряд ли, — сказал я. — Наши, когда отступают, жгут склады и мосты. Это другой дым — жилой. Горит в центре города, не на окраинах.

— Немцы жгут.

— Немцы жгут.

Он помолчал.

— Значит, они уже там.

— Уже там.

Я ожидал вопроса — что делаем дальше. Но Капустин не спросил. Просто шёл и смотрел на дым с тем выражением, которое я уже научился читать: он переваривает информацию, перестраивает план, ищет следующий шаг. Не паникует, не застывает — работает внутри.

Хороший командир.

— Барановичи, — сказал я.

— Что?

— Следующая точка — Барановичи. Это ещё восемьдесят километров на восток. Там железная дорога — узловая станция, туда стянуто снабжение. Если штаб армии ушёл из Слонима — скорее всего туда.

— Скорее всего, — повторил он с лёгкой иронией.

— Скорее всего, — согласился я. — Других вариантов нет.

Он кивнул. Мы сменили курс — чуть севернее, чтобы обойти Слоним по широкой дуге.

К вечеру третьего дня у нас заканчивалась еда.

Трофейные консервы — шесть банок на тридцать четыре человека — съели ещё в обед. Хлеб от Власовича закончился с утра. Оставалось то, что у кого было с собой с самого начала, — у кого сухари, у кого горсть крупы в тряпице, у кого ничего.

Я шёл и думал о еде с профессиональной отстранённостью. Человек без воды — трое суток, без еды — трое недель. Мы были на третий день, голодные, но функциональные. Темп упадёт к пятому дню, к седьмому начнутся серьёзные проблемы. Значит, надо было решить вопрос раньше.

Деревня появилась внезапно — мы вышли из леса на холм, и внизу в низине я увидел десяток хат, огороды, речку. Маленькая, безымянная, таких в Белоруссии тысячи.

Я остановился, поднял руку.

— Ждите.

Пошёл вперёд один — осмотреть. Спустился по склону, обошёл деревню по краю огородов. Следов немцев не было — ни окурков, ни следов протектора, ни битого стекла. Деревня жила: дым из труб, куры во дворах, на огороде женщина полола грядку. Мирно.

Я вернулся.

— Чисто, — сказал Капустину. — Немцев не было.

— Пока не было.

— Пока не было, — согласился я. — Нам нужна еда. Здесь можно попробовать.

Капустин думал секунду.

— Ты идёшь?

— Я говорю по-белорусски немного. Ну, понимаю. Лучше вы.

Он кивнул.

— Пойдём вместе.

Хозяйка звали Надеждой Ивановной. Лет