я подошла, на мгновение прижала его вихрастую голову к своей груди, поцеловала в макушку.

— А почему вы дома не ночуете? — вопрос, который следовало задать раньше.

Серафим сосредоточенно жевал, словно меня не слыша.

— Можно я тебя Фимой звать буду? — задала следующий вопрос.

— Можно! — буркнул он в ответ.

— Ответь мне, почему дома не ночуете?

— Не положено! Трактир оставлять без присмотра нельзя было. — взглянул на Агату, с удовольствием уплетавшую жареную колбасу, глянул в свою полупустую тарелку, а затем перевел взгляд на сковороду, в которой еще каждому была припасена добавка.

Я все поняла без слов, поднялась и бахнула все, что осталось мальчику.

Он замер, поднимая на меня изумленные глаза.

— Ешь! — скомандовала, пододвигая к нему тарелку. — Почему твой брат от дома не уходит?

Понимала. Что не из-за меня он здесь вьётся. Но, что-то давно спавшее во мне — проснулось, требуя мужского внимания.

— Это у него спрашивай, он вообще последнее время странный ходит. Машка вон каждое утро к нему прибегает, а этот даже за ворота к ней выйти отказывается.

Мое сердце словно ледяной ладонью сжали, вдох сделать забыла, пристально в мальчишку вглядываясь.

— У Бора невеста есть? — мой голос больше напоминал шелест осенней листвы — дунь, осыплется, оставляя после себя голые мертвые ветки.

— Ну была, — пожал плечами Фима, — а ты чего? Понравился он тебе, да? — хитрый прищур глаз, как у брата, та же улыбка.

— Нет! — как можно спокойнее произнесла я. — Просто перед его девушкой тогда неудобно. Отвлекаю его.

Врала, сама себе! Я думала, что вот он шанс, а, оказывается, и этот несвободен! Снова на старые грабли наступила. Видимо, лучше одной оставаться, чем каждый раз удара в спину ждать.

18,2 Конкурентка

Ребятишки позавтракали и сытые выкатились на улицу, причем в буквальном смысле слова. Агата, запнувшись о порог, ухватилась за Серафима, а тот, не удержавшись, но сграбастав девочку в охапку, упал вместе с ней на дощатые полы крыльца.

— Осторожно! — только и успела воскликнуть, когда увидела этот падающий клубок.

— Все хорошо! — донеслось откуда-то снизу, а довольная моська моей дочки свидетельствовала о правдивости возгласа.

— Мама, я гулять с Фимой пойду, можно? — Агата поднялась, отряхивая грязные коленки.

— Нет! — Мой ответ был быстрым. Но, заметив губы в трубочку, и подрагивающий подбородок, пришлось тут же пояснять. — С вами схожу, лишь посуду вымою. Одна никуда ходить не будешь. Я заблудиться могу, пока тебя искать буду.

— Хорошо! — радостно запрыгала дочка, спускаясь во двор. — Мы тогда грядки пойдем поливать.

— А они имеются? — уже повышая голос, задала вопрос, удаляющимся ребятишкам.

— Да! Много! — они скрылись за углом таверны, а я пошла следом, знакомиться со свалившимся на голову наследством.

Спустившись по нагретым солнцем ступеням, задрала лицо к небу, подставляя его под ласковые лучи.

Мимо меня пролетел шмель, спеша по своим неведомым делам, грозно гудя крыльями. Птахи, сидящие на ветках яблони, оказывается, прямо во дворе росла одна такая, огороженная небольшим штакетником, выводили свои трели, весело подсвистывая друг — другу. Бабочки, порхавшие с цветка на цветок, пролетая мимо, задевали своими мягкими крылышками кожу, нежно щекоча ее.

Воздух звенел от наступающего летнего зноя.

— Как же хорошо! — прошептала, вдохнув полной грудью духмяный аромат лета.

Постояла еще совсем чуть-чуть, а потом направилась за детьми, весело чирикающим, где-то за углом большого дома.

— Агата! — позвала, заворачивая по тропинке и останавливаясь от удивления.

Огород был огромным. Именно был, когда-то, сейчас виднелись среди бурно разросшейся травы только головы ребятишек. Причем больше Фимы, чем Агаты. Дочку можно было вычислить лишь по голосу, раздававшемуся откуда-то из зарослей.

— Вот это да! Здесь целый месяц только траву полоть нужно!

— Зачем? — Серафим подошел совсем неслышно, я даже вздрогнула, когда он неожиданно вышел на тропинку, грызя соломинку, в точности, как брат. — Попроси, и будет исполнено.

— Загадать желание? — уточнила, прижимая руку к груди, чтобы унять сбившееся с ритма сердце.

— Угу! Теперь он только тебе подчиняется. Больше никому этого делать не позволит. Мамка говорит, много народа сюда приходить станет. Да все с просьбами. Устанешь отнекиваться.

Чего-чего, а «нет» я говорить не умела, мной беззастенчиво пользовались все, кто только мог. То денег занять, а потом забыть отдать, зная, что я не попрошу вернуть. То с детьми посидеть, то за огородом присмотреть, то кота покормить, пока хозяева на морях отдыхают.

Как представила, что меня ждет, так сразу солнце спряталось за тучи.

— Можно от таверны отказаться? — прошептала, задавая вопрос мальчику.

Он покачал головой, осмотрел меня с ног до головы и обратно, потер подбородок, на котором еще и юношеского пуха не было, и весомо произнес: — Не советую! Мамка говорит, что теперь ты у нас навечно поселилась. А еще и наследница у тебя есть, так что таверна будет процветать.

— Если я не хочу?

— Это у мамки спрашивать нужно, она все знает.

Как же мне не хотелось идти туда, где был Борис! Там, где он рубит дрова, обнажившись по пояс, а затем выливает на себя ушат с теплой водой, нагретой под ярким солнцем. Улыбается своей матушке, а затем и неведомой красавице Марии, с восторгом за ним наблюдавшей.

Сердце тоскливо сжалось в груди, настроение улетучивалось, и в летнее жаркое утро мне стало так холодно, словно вокруг меня снег лежит. Я даже зажмурилась, прогоняя наваждение, упрямо повторив, что справлюсь со всем сама — больше мне мужик в доме не нужен! Все они одним медом мазаны!

— Как правильно желания загадывать, знаешь?

— Не-а! — сплюнул прямо под ноги, разгрызенную травинку. — А чего уметь-то? Говори, да и все! Сама увидишь — исполнено будет, али нет.

И правда, чего спрашивать, если можно попробовать!

Выдохнула, настраиваясь, зажурилась, чтобы представить, что именно я хочу, и попросила.

— Сработало! — закричала Агата.

Я распахнула глаза, боясь увидеть что-то невообразимое, но передо мной расстилался луг, со свежескошенной травой. Посреди него теперь торжественно виднелись грядки, засаженные морковкой, зеленью, вездесущими кабачками и капустой.

— Ого! — воскликнула, не удержавшись. — И что теперь с травой делать? — я с тревогой посмотрела на мальчика, в горле пересохло, задавать следующий вопрос было страшно, но нужно: — У нас, что и корова имеется?

— Не! Она бы здесь не выжила. Но если хочешь!

— Нет! — закричала, перебивая мальчика.

Коров я боялась так, что от страха в глазах темнело. Меня, совсем ребенком, едва не поддел на рога огромный бык. С тех пор — молоко люблю, а тех, кто его производит — нет.

Серафим опешил, открыв рот и округлив глаза, уставился на