все обо мне просчитал. У меня едва хватило времени отпраздновать его одиночество, прежде чем он снова настроил меня против себя, расставив ловушку с сытным ломтиком дорогого сыра, перед которым я бы никогда не смогла устоять.

— Из-за чего? — я уступила, заглатывая наживку, как глупая мышь, чьи слабости принесли бы ей быструю смерть.

— Что на твое место может быть кто-то другой.

Я рывком поднялась со стула, мои колени врезались в переднюю часть этого отвратительного стола, который напомнил мне стол отца Пенелопы. Напыщенный. Дерзкий. Высокомерный. Предположение, что Шон, возможно, слишком хорошо ладил с мистером Каллимором, выбило меня из колеи, мое видение на мгновение нарушило мое равновесие, я судорожно вдохнула, как будто мне не хватало воздуха достаточно быстро.

— Это была ваша мечта — реставрировать дома? — я настойчиво повторила, надеясь, что он ответил бы мне чем-то большим, чем односложным.

Мой позвоночник напрягся, пока я пыталась восстановить контроль над повествованием. Я часто моргала, силуэт его тела расплывался, когда я боролась со своим сексуальным влечением и эго. Сегодня я нарушила все гребаные правила из книги. Ты не должен был представлять людей, у которых брал интервью, голыми. Ты не должен был интересоваться их романтическим статусом. Или был ли в этом двойной смысл, когда они смотрели на тебя сверху вниз.

Это была журналистика 101. Элементарный здравый смысл. Где-то между беспристрастностью и точностью, должно быть, была лекция, в которой оговаривалось, что вы не должны смотреть собеседнику в глаза с выражением "трахни меня" только потому, что он первым обратил их на вас. Может быть, я пропустила занятие и решила поспать в тот день.

Его феромоны что-то сделали с моим мозгом за последние пару часов и заменили мои чувства на чувства девочки-подростка, которая все еще трахалась со своим парнем на заднем сиденье Suburban его родителей каждую пятницу вечером, потому что была слишком напугана, чтобы идти до конца. Это был единственный объяснимый ответ.

Шон был высоким, худощавым, с V-образной талией и выглядел чертовски привлекательно в пиджаке — совсем не то, что мой вышеупомянутый бывший парень, у которого джинсы обвисли на заднице и для которого идея ношения ремня была бы пренебрежением к его личной эстетике. Вот каково это — ценить мужчину, чья одежда сидела по фигуре. Серые волокна пиджака играли с проницательностью его темных глаз. Снаружи солнечный свет пробивался сквозь облака, позволяя небольшому ручейку струиться из окна кабинета, смягчая глубокую роскошь насыщенного коричневого цвета ближе к его зрачкам, оставляя вокруг них кольцо золотистого оттенка виски. Он был другим. Именно это делало его интересным. Это было то, что заставило мои бедра сжаться вместе, жар прокатился по мне, и незнакомая волна вожделения сжалась ниже моего пупка.

Вот и все.

— Расслабься, это шутка.

Небрежность его голоса охладила мое кровяное давление, сердцебиение замедлилось. Он кивнул в сторону сиденья, подсознательно требуя, чтобы мое тело подчинилось. Хотела я этого или нет, мое тело решило за меня, мои ноги опустились вниз, пока моя задница снова не коснулась края стула.

— Катрина — моя сестра.

— Ты мог бы просто сказать это.

— Что в этом забавного, Хемингуэй?

Хемингуэй? Я ощетинилась, мои руки на коленях сжались в кулаки. Он открыто смеялся надо мной, унижая меня на каждом шагу. Злоупотреблял моим непреднамеренным влечением широтой своих широких плеч и проницательными темными глазами, полными насмешки.

— Я не думаю, что ты относишься к этому очень серьезно, — проворчала я.

Я был такой в этой ситуации. Я не привыкла, чтобы надо мной смеялись. Я была грозной в газете. Я вызывала уважение. Черт возьми, даже Карен обычно держалась от меня подальше, даже если ей попадались истории получше. Мне не понравилась ухмылка, появившаяся на лице Шона, как будто он только что обнаружил, что я способна быть кем угодно, только не профессионалом. Вызов светился на его лице, как будто он был полон решимости начать войну.

И выиграть ее тоже.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Смотреть, как брызгала слюной Ракель, было кайфом, от которого я никогда не хотел избавляться. Это была своего рода эйфория, которая достигалась, когда вы катались на высокоскоростных американских горках, которые подбрасывали вас в воздух, заставляя ваше сердце подниматься и опускаться вместе с ними. Ее щеки порозовели от легкости моих шуток на ее счет. Я практически прихорашивался на своем сиденье, наблюдая, как жар полз по ее тонкой кремовой шее, подобно дикому плющу, обвивающему внешние стены здания. Изначально в мои намерения не входило настраивать ее против себя, но при упоминании жены она сделала это почти чересчур легко.

Я? С девушкой? Женой? Ничто не сделало бы мою маму счастливее, но я упрямо ждал появления подходящей женщины, прежде чем мне хотя бы пришла в голову эта мысль. Я знал, что когда наступил бы этот момент, эта мысль завладела бы всем моим вниманием, и я не остановился бы ни перед чем, пока эта счастливая женщина не стала бы моей.

Во время нашего интервью я старательно уклонялся от вопросов, на которые не хотел отвечать. Вначале это было мило, когда она задавала благонамеренные вопросы о происхождении семейного бизнеса; в лучшем случае я ей потакал. Наш обмен репликами был контролируемым, мои ответы краткими. Однако этого ей было недостаточно, и ее следующая серия вопросов была более продуманной, более сложной и углубленной.

— Если бы деньги не были вашим мотиватором, чем бы еще вы занимались в своей жизни?

Этот вопрос не был ни уместным, ни заметным для интервью, но он все равно пробудил ту глубоко укоренившуюся тревогу, которую я тщательно прятал. Я полагал, когда она не смогла вытянуть из меня больше ничего достаточно интересного, чтобы превратить это в историю, ей пришлось начать копать так же, как собака выкапывала кость.

— Деньги есть и всегда будут тем, что заставляет мир вращаться, — ответил я.

Мне не нужно было смотреть на нее, чтобы понять, что мой ответ разозлил ее. Я чувствовал, как терпение покинуло ее тяжелыми пьянящими волнами, которые скапливались у ее ног. Удивление охватило меня, когда я наконец взглянул на нее, но обнаружил, что ее лицо — чистый холст.

Ракель не была тупой, по крайней мере, на дальний выстрел. Это был не первый ее приезд на родео, и я был не первым мудаком, который пытался играть с ней в ее же игру. Но я хотел от нее чего-то, чего угодно, кроме того, что она мне