— Люди, как правило, быстро отказываются от вещей, когда они больше не могут видеть их красоту... а красота — это что-то вроде...

— Поверхностно? — предположила она, натянуто рассмеявшись над этим клише.

— Да, вроде того, — закончил я.

Дома были во многом похожи на людей. Со временем и под влиянием разных людей, живущих в их стенах, их личность и история менялись. Иногда к лучшему, иногда к худшему. Но когда дело касалось последнего, я верил, что нужен определенный тип человека, чтобы восстановить его былую славу и показать, что все еще была жизнь, которую нужно прожить, любовь, которую нужно испытать, и воспоминания, которые нужно создать.

Она сняла ремешок фотоаппарата через голову, положив его тяжелый вес на столешницу. В ее глазах была неуверенность, она ждала, что я продолжил бы.

Я этого не сделал.

Никто не был посвящен в другие части меня, в более нежную сторону. Даже она.

— Вы всегда хотели работать в сфере реставрации?

— Нет.

Она перефразировала свой предыдущий вопрос.

— Итак, что вас привлекло? Ваш отец раньше работал по коммерческим контрактам, нет?

У меня перехватило горло, комок, появившийся ранее, восстановился. Ракель знала больше, чем показывала, и использовала это в своих интересах. Мне нужно быть осторожным.

Пенелопа ворвалась на кухню, ее серьги-канделябры возвестили о ее присутствии раньше, чем она это сделала.

Я никогда в жизни не был так благодарен ей за то, что увидел.

— Ракель, он показал тебе ванну? Она божественна, — она вздохнула, сложив руки на груди.

Я почувствовал, как у меня вырвался вздох облегчения, когда предыдущий вопрос исчез из зала. Мне не нравилось думать об истинной причине моего выбора профессии. Это означало встретиться лицом к лицу с теми частями себя, которые я предпочитал держать похороненными, потому что напоминания причиняли слишком сильную боль.

Прохладный ветерок пронесся по дому, когда я услышал, как щелкнула задвижка на входной двери.

— Шон! — раздался писклявый голос моей младшей сестры из передней части дома.

— На кухне, Трина.

Я услышал ее шаги по гладкой деревянной поверхности. Она потрясла бутылочкой с облегчением в руках, приближаясь.

— У меня есть твой Тайленол.

Ее шаги замедлились, когда она вошла на кухню, ее взгляд метался от меня к Пенелопе, прежде чем, наконец, остановился на Ракель, любопытство приподняло ее бровь.

Волосы моей сестры средней длины, которые еще несколько недель назад были зелеными, теперь приобрели ярко-розовый оттенок, из-за которого ее медово-карие глаза казались почти неземными. Если бы не ее склонности к хамелеонизму, она могла бы сойти за двойника моей матери. Вместо этого она сделала все, что было в ее силах, чтобы взбунтоваться — или, как она выразилась, быть самой собой — по-настоящему. Пирсинг в носовой перегородке сверкал в прохладном свете ламп — его блеск стал причиной появления еще одного седого волоса у моей матери.

Если бы вы спросили меня десять лет назад, стал бы я когда-нибудь работать с этой маленькой засранкой, мой ответ был бы отрицательным. Трина была, по сути, стереотипной нарушительницей спокойствия. С разделяющим нас почти десятилетием я был шаблонным старшим братом, который находил ее болезненно обременительной, несмотря на то, что я бы принял за нее пулю, если бы это потребовалось. Я взял на себя роль своего отца после его смерти, заставляя ее взрослеть в процессе — иногда она принимала мои непрошеные попытки воспитать ее, но чаще всего она говорила мне засунуть это себе в задницу.

Она сделала шесть шагов к островку, подвинув ко мне бутылочку с Тайленолом, прежде чем одними губами извиниться в сторону Пенелопы за то, что прервала это дурацкое интервью.

Почему она заслужила извинения? Это все ее вина.

Но, конечно, Пенелопа нуждалась в извинениях.

Трина двинулась к выходу из кухни, ее шаги стихли, когда она подошла к арке. Повернув голову через плечо, она задумчиво оглядела Ракель, пока та разглядывала ее маленькие черты. Ее взгляд оценивающе скользнул по незваной гостье, как будто она по собственному желанию складывала головоломку воедино.

Не оборачивайся.

В типичной для Трины манере, словно прочитав мои мысли, она сделала обратное. Развернувшись на каблуках, она ухмыльнулась в сторону Ракель.

— Привет, — начала она, делая торопливые шаги навстречу ей, словно встречая волну, с протянутой рукой.

Ракель шагнула вперед, чтобы принять протянутую руку, и искренняя улыбка тронула кончики ее губ.

— Я Катрина Таварес, жена Шона...

Я шумно откашлялся, прерывая. Моя сестра не собиралась прикасаться к ней первой.

Я был бы рад.

— Вон, Трина.

Я указал на гостиную, послав ей предупреждающий взгляд. Это уже было достаточным цирком, и хотя моя сестра ни в коем случае не была моей соперницей, мне не нужно было, чтобы она пялилась на меня в моем самом уязвимом состоянии и повторяла это за воскресным ужином моей маме и сестрам, когда я по неосторожности все испортил.

Тяжелый, блядь, пас.

Трина изобразила обиду, осторожно приложив руку к груди, фыркнула и выскользнула из кухни.

Слава Богу.

Ракель, казалось, ничуть не расстроилась внезапному уходу Трины.

— Почему бы нам не закончить экскурсию, а потом присесть и поболтать.

Опять же, я не мог сказать, был ли это вопрос или утверждение. Ее взгляд казался легким, как перышко, на моей коже, в моей голове зазвучала череда пронзительных сигналов тревоги, предупреждающих меня не смотреть на нее так пристально, даже если ее задница действительно была формой персика.

Она была под запретом.

По крайней мере, это то, что я твердил себе весь остаток дня.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Если и было что-то, что я ненавидел больше, чем писать о благотворительных акциях или распутстве мэра Мерфи, так это то, что на меня глазели. Шон Таварес был ненасытным зевакой, в котором было примерно столько же игры и хитрости, сколько в третьекласснике, пытающемся наполнить свою казну украденными конфетами из "Камби" — и все это при том, что он смотрел продавцу прямо в глаза.

Он никого не обманывал своим апатичным видом, приталенным пиджаком и фальшивой бравадой.

Он возненавидел меня почти мгновенно, и это было прекрасно. Я не совсем вписывалась в обстановку его идеального монолитного дома, хотя и симпатичная маленькая женщина с розовыми волосами, которую он уволил, тоже.

Я не могла понять, как эта женщина вписывалась во все это. Она не совсем походила на заурядного строителя, и Пенелопа никогда не упоминала ее, когда рассказывала истории о своем рабочем дне или классных выступлениях, с которыми она здесь имела дело.