— Цепи предназначены для твоей защиты. Ты заключила сделку, смертная...

— О да, я большой, страшный Бог, а ты ничтожная смертная. Ты будешь поклоняться мне, — издевается она.

— У меня голос так не звучит.

— У меня голос так не звучит, — повторяет она, понизив голос, и поднимает руки, чтобы поиздеваться над моими мускулами.

— Веди себя прилично, смертная.

— Или что? — парирует она, и я вижу огонь в ее глазах.

— Я просто проявляю доброту.

— Ты не добрый.

Слова падают в тишину, и она начинает извиняться, когда моя сила разносится по комнате. Еда падает на пол, тарелки разбиваются, а ее стул отъезжает назад от силы, за которую она держится. — Это мое царство, и ты будешь уважать меня! — Я рычу.

Вскакивая на ноги, она смотрит на меня сквозь бурю эмоций. — Уважение нужно заслужить, ты, ребенок-переросток! Посмотри, какую истерику ты сейчас устраиваешь!

— Ты узнаешь свое место! — Кричу я, поднимаясь на ноги.

— Ты научишься хорошим манерам, идиот-переросток! — кричит она в ответ.

Мы - две встречающиеся бури, две сталкивающиеся силы.

Ее собственная сила возрастает, и я ощущаю ее в воздухе. Кем бы ни была эта смертная, она не просто вампир. В ее магии есть что-то иное. Ее глаза вспыхивают, прежде чем стать полностью черными, волосы становятся ярко-белыми, а кожа светится изнутри, когда появляются клыки.

Она выглядит великолепно, хотя я никогда ей этого не скажу.

— Хорошие манеры, — шиплю я, приближаясь к ней. — Ты неотесанная, дикая, маленькая смертная.

— Ты тупой, мускулистый, самоуверенный Бог, — парирует она, не отступая перед лицом моей божественной силы. Когда температура в комнате падает до ледяной, мои призраки бьются о стены, она стоит посреди всего этого со своей собственной силой, лицом ко мне, готовая сразиться со мной.

Схватив ее, я швыряю на стол. — Я научу тебя хорошим манерам, смертная, — предупреждаю я, срывая с нее платье. Она пытается бороться со мной, но я слишком силен.

Я удерживаю ее прижатой к себе своей силой, когда наклоняюсь и накрываю ее разгоряченную киску рукой. Ее губы кривятся от гнева и потребности, когда она рычит: — Ты бы не посмел.

— Тебе никогда не следует бросать вызов Богу, смертная, — парирую я. — Тем не менее, продолжай сражаться. Мне нравится, как ты сражаешься. Это не помешает мне трахнуть тебя, и сделает меня только тверже.

— Ты больной ублюдок! — рявкает она, пиная меня. Поймав ее ногу, я прижимаю ее к столу и втираю руку в ее мокрую киску.

— Ты влажная для меня. Тебе нравится драться со мной, смертная? Тебе нравится спорить со мной? Думаю, нравится. Я думаю, тебе это нравится. Я думаю, ты надеялась, что я повалю тебя на этот стол и трахну, чтобы ты могла использовать предлог, что это я все начал, что я хотел тебя, а ты не хотела меня. Но, о нет, смертная, все будет не так, как ты думаешь. Ты будешь умолять о моем члене.

— Никогда, — огрызается она, но в ее голосе слышна дрожь, и она сжимает мою руку, ища удовольствия, которое я могу ей доставить.

— О, но ты это сделаешь, и это будет так мило. До тех пор я буду снимать с тебя напряжение. Мы не можем допустить, чтобы ты бесновалась в моем доме, круша все подряд.

— Это ты, идиот... — Ее ответ заканчивается стоном, когда я убираю руку и накрываю ее влагалище своим ртом.

— Что ты там говорила? — Я издеваюсь, шире раздвигая ее бедра и облизывая ее прелестную маленькую розовую киску, постанывая от ее вкуса.

На вкус она как дикая магия.

Как леса и океан.

У нее вкус жизни.

Закрыв глаза, я погружаю язык внутрь нее, игнорируя ее протесты, поскольку ее руки хватают меня за волосы и прижимают к себе еще крепче. Она может сказать, что не хочет этого, но ничто не заставит меня полизать эту сладкую, смертную киску, пока она не сдастся.

Кружа языком вокруг ее клитора, я впитываю звуки, которые она издает, наслаждаясь ее капитуляцией. Ее канал дрожит, умоляя наполниться, и мой член напрягается в штанах, желая сделать именно это, но я борюсь со своим собственным желанием, пока она скачет верхом на моем лице.

Я вижу ненависть в ее глазах, и это то, что заставляет меня принять решение. Если мне суждено остаться ни с чем, то и ей тоже. Я засовываю свой язык внутрь нее, ударяя по тому месту, от которого дергаются ее ноги, а затем оставляю свой язык там и делаю его холоднее. Она кричит, и она так близка к тому, чтобы кончить, что я мгновенно отстраняюсь.

Встав, я облизываю губы, очищая их от ее вкуса, глядя сверху вниз на нее, разложенную на моем столе, как на пиршестве. Я должен игнорировать желание внутри себя притянуть ее в свои объятия и насадить на свой член, но я держу свое слово. Она будет умолять о моем члене, прежде чем получит его. Приподнявшись на локтях, она хмурится, когда я отступаю назад.

— Если ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, тогда умоляй, — требую я.

Ее глаза сужаются. — Никогда.

— Тогда хорошего вечера, Авеа. — Я отворачиваюсь, как это сделала она ранее, и оставляю ее там, бушующую позади меня. Я усмехаюсь, направляясь в свои комнаты, все еще ощущая вкус жизни на своем языке, навсегда запятнав ее, как ее душа запятнала мою.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

АВЕА

Мечась по своей комнате, я рычу в воздух, злясь на него и на саму себя. Как я могла позволить ему прикасаться ко мне? Как я могла так сильно погрузиться в наслаждение, что забыла, кто и что он такое?

Глупая, очень глупая, Авеа, а ты никогда не был глупой.

Я играю в игру и не погружаясь с головой. Я не принимаю поспешных решений и уж точно никогда не позволяю хорошенькому личику и какому-то удовольствию повлиять на меня. Не так, как сегодня.

Я виню электричество, которое образовалось, пока мы спорили. Оно притянуло меня к нему, пронзило меня насквозь и ослепило. Не успела я опомниться, как оказалась на столе, а его голова оказалась между