нашёл название. Забота, вот что это было, самая настоящая забота, хотя Сизый скорее дал бы себе вырвать хвост, чем признал бы это вслух.

— Братан, — сказал он. — Ты еле стоишь.

— Я стою. Этого достаточно.

— Ага. Выглядишь как труп, который забыл упасть, но ладно, тебе виднее.

Он сплюнул на песок, крутанул биту и добавил:

— В принципе, мне и палки хватит, чтобы завалить этого прыгучего.

Два ходока стояли плечо к плечу на другом конце арены, и по тому, как они переглянулись и чуть сместились, стало ясно, что пока я возился с Машей, эти двое успели обсудить план. Подавитель расширил зону, и дар снова начал сбоить, выдавая обрывки вместо чёткой картины. Огневик горел ровно, печать пульсировала на ключице, и резерва у него после той таблетки оставалось ещё на десяток хороших ударов.

Два ходока, которые работают вместе не первый год, против покалеченного студента и химеры-голубя с битой — расклад, при котором умный человек сел бы писать завещание. Коротенькое, потому что завещать мне, положа руку на сердце, особо нечего.

Но я всё равно ускорился и побежал прямо на огневика.

Первый огненный шар прилетел, когда я преодолел едва ли треть арены. Я ушёл вправо, песок за спиной вспыхнул и оплавился, жар дохнул в затылок, а второй шар уже летел следом, ниже, на уровне коленей, и пришлось прыгать через него, приземляясь на больную ногу. Третий я не стал ни обходить, ни перепрыгивать — просто выставил предплечье, намазанное мазью Надежды.

Огневик сменил тактику и развернул хлыст — длинную извивающуюся плеть из живого огня, которая свистнула мне в лицо на последних метрах дистанции. Я нырнул под неё, чувствуя, как жар прошёлся по макушке, опалив волосы, перекатился через плечо и влетел в ближний бой, вплотную, грудь к груди, туда, где хлыст и шары становились бесполезны, потому что на расстоянии вытянутой руки огневику нужно было целиться, а мне — нет.

Мой меч лязгнул о его наруч. Он отшатнулся, я шагнул следом, рубанул по открытому боку, вкладывая в удар всё, что оставалось в правой руке, а оставалось там, если честно, не так чтобы очень много. Огневик увернулся, но впритык — лезвие распороло рубаху, оставив красную полосу на рёбрах. Он зашипел от боли, попятился, но я не дал ему разорвать дистанцию, вцепился, как клещ, встречая каждый его шаг назад своим шагом вперёд, потому что если отпущу хоть на секунду — он сожжёт всё, что движется.

Рёбра при каждом движении напоминали о себе так, будто кто-то воткнул раскалённую спицу между третьим и четвёртым, и проворачивал её с каждым вдохом. Я дышал через стиснутые зубы, короткими рваными глотками, потому что глубокий вдох означал бы секунду слабости, а секунда слабости против огневика ранга А означала бы красивые похороны. Если бы кто-то вообще потрудился меня хоронить.

Трибуны гудели, и гул этот был уже не рваный, а цельный, ритмичный, пять тысяч человек раскачивались, как единый организм, подстраиваясь под ритм боя. Кто-то начал отбивать такт ладонями по деревянным перилам, и стук этот нарастал, множился, пока не превратился в барабанную дробь, которая вибрировала в костях и подгоняла кровь, и, что самое паршивое, помогала, реально помогала, потому что усталое тело ловило ритм и двигалось на нём, как на волне.

Огневик ударил кулаком, обмотанным пламенем. Я принял удар на предплечье, намазанное мазью Надежды, и спасибо этой женщине, потому что без её дурацких зелий мне бы уже оторвало руку, а так — боль терпимая, глаза не помутнели, и мой ответный удар рукоятью в солнечное сплетение оказался куда более болезненным. Огневик согнулся, хватая ртом воздух, и я добавил коленом, чисто на инстинкте, но рёбра прострелили так, что темнота плеснула по краям зрения.

Пришлось отступить, чтобы не схватить ответный удар.

А тем временем Сизый делал свою работу, и делал её так, что им было впору гордиться.

Подавитель без прикрытия огневика оказался один на один с химерой, которая двигалась рывками из стороны в сторону. Даже без своего взрывного ускорения Сизый был быстрее любого человека на этой арене — серая тень мелькала справа, пропадала, появлялась слева, а ходок с клинками крутился на месте, пытаясь угнаться взглядом за тем, что взглядом никак не ловилось.

Мы работали синхронно, без слов, на чистых рефлексах, вбитых последним месяцем совместных тренировок. Я давил огневика, заставляя его пятиться, и каждый раз, когда Подавитель дёргался помочь напарнику, Сизый влетал сбоку и бил по ногам, по рёбрам, по всему, до чего дотягивалась бита. Ходок разворачивался к голубю — я делал шаг к огневику, вынуждая Подавителя выбирать, кого прикрывать. Когда он выбирал напарника, Сизый бил снова. Выбирал себя — огневик оставался открытым.

Тем временем бита свистнула и прилетела Подавителю в рёбра. Он пошатнулся, зона мигнула, и на долю секунды дар вернулся в полную силу, выдав чёткую картину: рёбра справа повреждены, левое колено подгибается, резерв на треть. Я бы улыбнулся, но лицо уже давно перестало подчиняться таким сложным командам.

— Вали его! — рявкнули с трибун, и адресовано это было всем сразу, мне, Сизому, может даже Потапычу на всякий случай, потому что толпа уже не разбирала, кто есть кто, она просто хотела крови, и мне было сложно её за это осуждать.

Огневик рванулся ко мне в последний раз. Пламя в ладонях сгустилось, потемнело — он решил пробить ближний бой одним мощным ударом, плюнув на последствия, потому что терять ему было уже нечего.

Ходок вложил в этот удар всё, что оставалось, и будь я чуть медленнее или чуть менее упрямым, он бы попал. Но я перехватил его руку, развернул, ударил коленом в живот. Когда он согнулся — добавил локтем по затылку. Грязно, коротко, без красоты. Он рухнул на одно колено, печать мигнула, огонь в ладонях потух, а мне пришлось схватиться за собственный бок, потому что рёбра после этого финта орали на меня громче, чем Сизый на трибуны.

Подавитель остался один. Ходок замахнулся клинком, но Сизый нырнул ему под руку, так низко, что когти чиркнули по песку, проскользнул за спину и ударил битой снизу вверх, вложив в удар всё тело, всю злость, которую копил с того момента, как увидел меня на коленях с мечом вместо костыля.

Бита прилетела в подбородок. Шипы впились в кожу, голова запрокинулась, глаза закатились. Подавитель рухнул на песок, клинки выпали из разжавшихся пальцев и глухо ткнулись в песок рядом с