Медведь не побежал, не бросился — именно пошёл, тяжело и неотвратимо, так что каждый шаг отдавался гулким ударом, от которого подпрыгивал песок. Коль попятился, но ноги, подбитые Сизым, уже не слушались, и он просто пятился, загребая сапогами песок. Он даже попытался замахнуться мечом и вложить в удар остатки сил, но лезвие только чиркнуло по медвежьему плечу и отскочило, будто он ткнул железкой в каменную стену. Потапыч даже не дрогнул.

А потом просто махнул лапой.

Со стороны это выглядело лениво, почти небрежно, как отмашка от мухи. Но Коля подняло в воздух, протащило метра три над песком и впечатало спиной в деревянный борт арены с таким хрустом, что зрители в нижнем ряду взвизгнули и подались назад, роняя кружки и друг друга. Коль сполз по доскам на песок и остался лежать.

Арена взорвалась. Толстяк в засаленной жилетке вскочил на лавку, заорал что-то нечленораздельное, колотя себя в грудь, хотя минуту назад ставил против меня. Женщина с левого сектора свистела в два пальца так, что было слышно на другом конце площадки. Кто-то запустил в воздух шапку, она полетела над рядами, переходя из рук в руки. Худой студент, тот самый, что утром на перекрёстке просил надрать Колю задницу, прыгал на месте и колотил по спине незнакомого соседа, но в такие моменты это никого не волнует.

Ликовали все, кроме огневика.

Пока трибуны праздновали, он смотрел на Машу. Не на медведя, не на меня — именно на девочку, которая сидела на Потапыче и улыбалась вместе со всеми. Я узнал этот взгляд: так опытный охотник выбирает, куда бить, когда зверь слишком велик для лобовой атаки. Медведь огромный, живучий, печать гасит половину огня ещё до того, как он доберётся до шкуры. Завалить его в лоб не получится. Но медведем управляет девочка, а девочка выглядит очень хрупкой.

Я понял, что он задумал, за секунду до того, как он ударил. Огненный шар прилетел сбоку, оттуда, откуда Маша не ждала, потому что она смотрела на поверженного Коля и ликовала вместе с трибунами. Не по Потапычу — именно по ней, прицельно, расчётливо, с холодной точностью человека, который бьёт не по самому сильному, а по самому важному.

Удар пришёлся между лопаток. Мантия вспыхнула, Маша вскрикнула, дёрнулась вперёд, вцепившись в загривок Потапыча. Трибуны ахнули разом, восторг сменился испуганным гулом, потому что девочка на медведе — это не наёмник с клинками, это ребёнок, и когда ребёнку прилетает огнём в спину, даже самая жадная до крови толпа вздрагивает.

Потапыч зарычал, крутнулся на месте, но Маша уже им не управляла — просто держалась, вцепившись в шерсть на голых рефлексах, а глаза стали стеклянными и пустыми. Медведь топтался, рычал, мотал головой, потому что хозяйка перестала давать команды, а без команд он оставался просто очень большим и очень злым зверем, который не знал, куда направить свою ярость.

Я подбежал к ним. На спине у Маши тлела прожжённая дыра в мантии, но кожа под ней была только покрасневшей — дар впитал почти весь удар. Никакого настоящего урона девочка не получила. Только вот Маше хватило даже отголоска боли, чтобы провалиться в панику, из которой не вытащит никакая логика.

Она сидела на Потапыче, вцепившись в загривок побелевшими пальцами, и мелко тряслась всем телом. Дыхание частое, рваное, глаза распахнуты, но не видят ничего перед собой. Я знал это состояние — девочка сейчас была не здесь, а где-то глубоко внутри, в том месте, где живёт её старый, привычный ужас перед болью, и весь мир сжался до одного-единственного желания: спрятаться, исчезнуть и перестать существовать.

— Маша, — позвал я не громко. Так, чтобы голос дошёл до неё, а не напугал ещё сильнее.

Она повернула ко мне лицо. Мокрое, перекошенное, с такой мешаниной в глазах, что мне не нужен был дар, чтобы прочитать всё разом: ужас, стыд за этот ужас, злость на себя за то, что снова сломалась, и отчаяние девочки, которая так хотела быть полезной и чувствовала, что подвела.

— Послушай меня, — я поймал её взгляд и держал, не отпуская. — Ты вышла на эту арену. Ты проломила ворота верхом на боевом медведе, влетела в бой против трёх взрослых мужиков и не повернула назад. Ты уже сделала больше, чем кто-либо мог от тебя ожидать. Слышишь? Больше, чем кто-либо. Теперь твоя работа — остаться целой.

Её губы дрогнули. По щеке скатилась слеза, одна, которую она тут же размазала рукавом. Но подбородок чуть приподнялся, совсем немного, и в глазах появилось что-то живое, зацепившееся за мои слова, как за протянутую руку над обрывом.

Она кивнула.

Я положил ладонь на морду Потапыча. Медведь замер, уставился на меня тёмными глазами.

— Защити её. Что бы ни случилось, она — приоритет.

Потапыч рявкнул коротко и утвердительно, одним глухим ударом звука, от которого завибрировал воздух.

Они отошли к стене арены. Медведь встал перед Машей так, что его туша закрывала девочку целиком, и замер, неподвижный, тяжёлый. Он больше не рычал и не топтался — просто стоял и смотрел на поле боя. Зрители на ближних рядах, те, что сидели прямо над ними, притихли и невольно подались вперёд, потому что бурая спина, дымящаяся и покрытая подпалинами, оказалась так близко, что до неё можно было дотянуться рукой.

Я развернулся.

На арене остались четверо: я, Сизый и два ходока. Если не считать сломанных рёбер, рассечённого плеча и того факта, что у меня в запасе примерно столько же сил, сколько у дохлой крысы — расклад просто великолепный.

Сизый подошёл и встал рядом, перехватив биту двумя руками. Перья улеглись, дыхание ровное, глаза сощурены, и от обычного крикливого голубя не осталось ни следа. Я видел это и раньше, на тренировках, но каждый раз удивлялся, как быстро внутри балаганного шута включался кто-то совсем другой.

— Подавитель — мой, — Сизый кивнул на ходока с клинками.

— Наш, — поправил я. — Работаем в связке. Я вяжу огневика ближним боем и стараюсь не дать ему использовать магию. Ты берёшь подавителя, но аккуратно — не лезь в размен ударами, он с двумя клинками тебя нашинкует раньше, чем ты успеешь сказать «братан». Бей и уходи. Бей и уходи. И не используй свой дар, сейчас это слишком опасно.

Сизый покосился на меня, и в жёлтых глазах мелькнуло что-то, чему я не сразу