они — куклы, которыми управляет кукловод, держащий невидимые нити.

И этот кукловод — Рианна.

Я увидела её у центрального дома — высокая, статная, в тёмном платье, волосы распущены, струятся по плечам, как чёрная вода.

Она разговаривала с двумя женщинами, что-то объясняла, жестикулировала, и те кивали, улыбались, соглашались.

Как будто она говорила о погоде, о цветах, о чём-то безобидном.

Может, и говорила.

А может, планировала следующую жертву. Следующего новорождённого мальчика, чья кровь напитает землю.

Рианна подняла голову, и наши взгляды встретились.

На мгновение — короткое, но достаточное, чтобы мороз пробежал по спине, — и я увидела то, что отрицала на протяжении последних дней. Хищность.

Стылую, расчётливую, терпеливую.

Как смотрит паук на муху, запутавшуюся в паутине.

Она знает, что я начала подозревать. Знает, что начинаю видеть. Возможно, даже знает, что я была у Аойф.

Но не спешит.

Потому что уверена, что я никуда не уйду. Что паутина уже достаточно крепка, чтобы держать.

Я отвела взгляд первой — намеренно, изображая смущение и покорность, — и пошла к своему дому, стараясь не бежать, не привлекать внимание.

Внутри сердце колотилось бешено, кровь стучала в висках, мысли метались, как птицы в клетке.

Сегодня ночью.

Подожду, пока все уснут, и пойду в святилище.

Найду Рована.

Или узнаю правду.

Так или иначе, сегодня решится всё.

***

Дом встретил меня тишиной. Настороженной, будто стены слушали, запоминали каждый вздох, каждое движение.

Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и позволила себе выдохнуть. Ноги подкосились, и я медленно сползла на пол, обхватив колени руками.

Слова Аойф эхом отдавались в голове.

Если твой фейри пытался увести тебя, она не позволила бы.

Если.

Одно слово, на котором держалась вся моя надежда. Хрупкая, отчаянная, возможно — безумная.

Может, Аойф просто догадывается. Может, её безумие заставляет видеть заговоры там, где их нет. Может, Рианна говорила правду, и он действительно ушёл — освободился от метки, увидел, что без магии ничего не осталось, и вернулся в Подгорье, не оглянувшись.

И тогда я рискую жизнью ради призрака.

Но связь в груди всё ещё билась — слабо, далеко, но не мертво. И метка на запястье не исчезла совсем. Потускнела, выцвела, но держалась упрямо, точно что-то не давало ей погаснуть окончательно.

Или я обманываю себя. Цепляюсь за соломинку, потому что принять, что он бросил меня, невыносимо.

Не знаю.

Но если есть хотя бы шанс...

Я поднялась, огляделась по комнате.

На полке у окна лежал фонарик, что Нори принесла на второй день. "Чтобы ночью не спотыкалась", сказала она тогда с той пустой улыбкой. Я взяла его, провела пальцем по кнопке. Щелчок — и луч пронзил темноту, высветил пыльный воздух, заставил прищуриться от яркости. Работает. Выключила, сунула в карман платья — глубокий, просторный, фонарик лёг на дно тяжёлым грузом.

На столе лежал нож — кухонный, с деревянной рукоятью, потемневшей от времени и использования. Я взяла его, провела пальцем вдоль лезвия, проверяя. Острое. Стылый металл обжёг кожу даже через лёгкое прикосновение. Нашла старую тряпку на краю стола, обмотала лезвие в несколько слоёв и засунула нож за пояс. Неудобно — рукоять впивалась в бок, металл ощущался даже через ткань, чужеродный, — но держался крепко, не выпадет.

Заплела волосы в тугую косу, дёргая пряди так сильно, что кожа головы заболела.

Серое платье, что я носила последние дни, было достаточно тёмным, неприметным. Менять не стала.

Села на край кровати и стала ждать.

Минуты ползли, как раненые улитки, оставляя за собой липкий след тревоги.

За окном темнело — медленно, мучительно. Последние лучи солнца догорали за горизонтом, окрашивая небо в багровое, потом в густое фиолетовое, потом в чернильное. Звёзды загорались одна за другой — студёные, далёкие, равнодушные свидетели.

Голоса на поляне стихали. Женщины расходились по домам, смех детей затихал, мужчины тушили костёр. Огни в окнах угасали — сначала в дальних домах, потом всё ближе, ближе.

Я сидела неподвижно, руки сжаты в кулаки на коленях, и каждый мускул был напряжён, готов к движению. Сердце билось ровно, но громко — так громко, что казалось, звук эхом разносится по дому, выдаёт мои намерения каждому, кто умеет слушать.

Что если его там нет?

Что если Аойф ошиблась?

Что если иду в ловушку, которую Рианна приготовила, зная, что я не устою, не смогу не проверить?

Но отступать было поздно.

Дверь распахнулась — резко, без стука, без предупреждения, — и я вскочила, сердце бешено заколотилось, кровь ударила в виски.

На пороге стояла Хельга.

Рыжие волосы растрёпаны, выбились из косы, щёки раскраснелись, дыхание сбито, будто она бежала через весь лес. В глазах сияние — радостное, почти лихорадочное.

— Мейв! — воскликнула она, и голос звенел, отдавался в тесном пространстве. — Наконец-то! Весь день тебя ищу! Где ты пропадала?

Она влетела в комнату, и взгляд скользнул вниз, остановился на моих ботинках у двери.

Улыбка дрогнула. Брови сошлись.

— Где ты так испачкалась? — Голос стал осторожным, и она присела на корточки, разглядывая грязь, налипшую толстым слоем на кожу и шнурки. — Это же... это не обычная грязь. Тёмная какая-то. Липкая. Ты глубоко в лес ходила? Одна?

Она подняла голову, и в глазах мелькнуло подозрение — острое, как лезвие.

Ледяная дрожь пробежала по спине. Пальцы инстинктивно дёрнулись к ножу за поясом, коснулись рукояти.

Она знает. Или догадывается.

— Я просто гуляла, — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал легко, беззаботно, как у человека, которому нечего скрывать. — Заблудилась немного. Но нашла дорогу.

Хельга смотрела — долго, слишком долго, — и я чувствовала, как её взгляд изучает лицо, ищет трещины, ложь, страх.

Потом она выпрямилась. Лицо разгладилось. Улыбка вернулась — яркая, безмятежная, точно подозрений никогда и не было.

— Ну ладно! — Махнула рукой. — Главное, что вернулась целая и невредимая! А то я уже представляла, как объясняю Рианне, что потеряла тебя в первую же неделю!

Засмеялась — звонко, и звук был слишком громким, слишком радостным в этой тишине.

Потом сунула руку в сумку, перекинутую через плечо, и вытащила сверток, перевязанный атласной лентой цвета слоновой кости.

— Смотри, что я тебе принесла! — Глаза загорелись снова, и она протянула его обеими руками, как драгоценный дар. — Давай, разворачивай! Не томи!

Я взяла — медленно, неуверенно. Ткань была мягкой, шелковистой, скользкой под пальцами, но прикосновение вызвало мурашки по коже.

Развязала ленту. Развернула.

Платье.

Белое. Настолько белое, что