Потом. Подумаешь об этом потом. Сначала Рован.

Достала фонарик, включила. Луч прорезал темень, высветил тропу впереди.

Я пошла — следуя указаниям Аойф, что повторяла про себя, как молитву.

Через старую рощу.

Деревья здесь были древними — стволы толщиной с небольшой дом, кора изборождена временем и погодой, покрыта мхом, что светился тускло-зелёным в свете фонарика. Корни вылезали из земли, сплетались в причудливые узлы, и приходилось перешагивать, обходить, чтобы не споткнуться.

Воздух был густым, насыщенным запахом влажной земли и гниющих листьев. С каждым вдохом лёгкие наполнялись этой тяжестью, и дышать становилось всё труднее.

Мимо каменного круга.

Пока деревья внезапно не расступились, и я не вышла на поляну.

Огромную, идеально круглую, посреди которой возвышалась статуя.

Богиня.

Я остановилась, не в силах оторвать взгляд.

Она была высечена из чёрного камня — настолько чёрного, что поглощал свет, не отражал ничего, будто вырезана из самой тьмы. Выше человеческого роста, величественная, обнажённая.

Грудь высокая, полная, соски острые, точно вырезаны с особой тщательностью. Талия узкая, бёдра широкие, округлые, линии тела текучие и чувственные. Каждая мышца, каждый изгиб были вырезаны с таким мастерством, с такой любовью к деталям, что казалось, статуя вот-вот вздохнёт, шагнёт с постамента.

Руки воздеты к небу, пальцы растопырены, будто она тянулась к звёздам, требовала чего-то, молила или проклинала.

Лицо запрокинуто, и черты были прекрасны — высокие скулы, полные губы, изящный нос. Глаза широко раскрыты — пустые впадины, в которых не было зрачков, только темнота, зияющая, точно провалы в иной мир. Волосы развевались вокруг головы волнами, высеченными так тонко, что казалось, ветер вот-вот их подхватит.

Рот открыт в крике или экстазе.

И из губ выступали клыки.

Длинные, острые, звериные, совершенно не человеческие. Они искривляли рот, делали лицо хищным, жутким, но не уродливым. Наоборот — прекрасным той тёмной, опасной красотой, что притягивает и отталкивает одновременно.

Я не могла оторвать взгляд.

Что-то в этой статуе притягивало, магнитило, заставляло смотреть, несмотря на страх, что стыл в венах. Чувственность, воплощённая в камне. Желание и смерть, слитые воедино. Прекрасное и ужасное, неразделимые.

Вот кому они поклоняются. Вот кому приносят младенцев. Вот кому отдают мужчин.

Рядом со статуей, у самого её подножия, — помост.

Деревянный, грубо сколоченный, приподнятый над землёй на полметра. Лестница из трёх ступеней вела наверх. Доски были почерневшие, обугленные, будто их жгли снова и снова. Земля вокруг выжжена — ни травы, ни мха, ни малейшего признака жизни. Только пепел, серый и мелкий, покрывал всё вокруг толстым слоем, хрустел под ногами, когда я подошла ближе.

Здесь сжигали жертвы.

Здесь горели младенцы.

Здесь кричали, умирали, превращались в пепел.

Чуть в стороне от помоста — каменная плита.

Огромная, плоская, тёмно-серая, испещрённая трещинами и пятнами. По краям вырезаны желоба — глубокие, широкие, чтобы стекала кровь. В четырёх углах вделаны железные кольца с цепями, что заканчивались кандалами.

Чтобы приковывать. Удерживать. Пока режут, пока жертва истекает кровью в желоба, откуда она стекает... куда? В землю? В чаши?

Мне не хотелось знать.

Я обошла плиту широкой дугой, не решаясь приблизиться, и направилась к мраморному строению за кругом.

Оно стояло в стороне, точно охраняло вход в нечто запретное. Белый мрамор светился призрачно в лунном свете, колонны обрамляли вход, высеченные в виде переплетённых женских тел — обнажённых, изгибающихся, сливающихся друг с другом в вечном танце или агонии.

Массивная дверь была приоткрыта.

За ней зияла тьма — абсолютная, густая, поглощающая.

Я остановилась на пороге, и каждый инстинкт кричал:

Не входи. Развернись. Беги.

Но ноги шагнули вперёд.

Свет фонарика вырвал из темноты ступени — каменные, широкие, спускающиеся вниз по спирали.

Я начала спускаться.

Стены были влажными, покрытыми мхом и плесенью, что оставляла на пальцах липкий, отвратительный налёт, когда я придерживалась, чтобы не упасть. Воздух становился спёртым, тяжёлым, насыщенным таким густым запахом, что каждый вдох давался с трудом.

Гниль и нечистоты. Пот, кровь, страх.

Всё это смешивалось, создавая миазмы, от которых слезились глаза и першило в горле.

Ступени петляли, уходили всё глубже в недра земли. Я считала их, сбилась на пятидесятой, продолжала спускаться, и казалось, этому не будет конца.

Потом увидела — вдоль стены, параллельно ступеням, тянулся толстый шнур.

Грязно-белый, пропитанный чем-то маслянистым, что блестело в свете фонарика. Пахло керосином, смолой.

Факельный шнур, поняла я. Чтобы зажечь и осветить всё подземелье сразу.

Я остановилась, достала спички из кармана. Пальцы дрожали — от страха или предчувствия, не понять. Чиркнула.

Огонь схватился мгновенно — побежал вдоль верёвки жадно, разгораясь всё ярче. Пополз по стене, вниз по ступеням, разветвился, дополз до факелов, что висели в нишах.

Один вспыхнул. Второй. Третий.

Свет разливался волной, прогоняя тьму, освещая всё больше и больше пространства.

Я спустилась ещё на несколько ступеней, и свет достиг дна.

Пещера открылась передо мной во всей полноте.

Исполинская, с высокими сводчатыми потолками, что терялись в темноте наверху. Стены изрезаны нишами и рунами, что тянулись змеящимися линиями, покрывали каждый сантиметр камня. Корни деревьев свисали с потолка — толстые, узловатые, переплетённые в сложную паутину, будто вены какого-то гигантского спящего существа.

И вдоль стен, по всему периметру пещеры — клетки.

Десятки клеток, железных, ржавых, с толстыми прутьями.

В каждой — мужчина.

Или то, что от него осталось.

Свет факелов разгорался всё ярче, заливал пространство, и я увидела….

Ближайшая клетка.

Внутри лежал мужчина, свернувшись на боку на голом каменном полу. Обнажённый, исхудавший настолько, что каждое ребро выступало отдельно, кожа обтягивала кости, впалый живот провалился внутрь. Волосы грязные, спутанные, слиплись от пота и крови. Лицо заросло неровной бородой. Запястья и лодыжки стёрты цепями до мяса, и кровь — свежая, тёмная — стекала на камень, образуя лужицы.

Но он улыбался.

Лежал в собственной крови и нечистотах, весь в ранах и синяках, — и улыбался. Блаженно, восторженно, точно испытывал величайшее счастье в жизни.

Следующая клетка — мужчина сидел, прислонившись к стене. Моложе первого, но такой же истощённый. Кожа землистого цвета, губы потрескались, глаза запали. Руки скованы над головой, и он тянулся к прутьям, царапал ими камень, оставляя кровавые полосы, и при этом смеялся — тихо, безумно, захлёбываясь.

— Она придёт... она обещала... скоро придёт и даст мне... даст...

Бормотал снова и снова, как мантру.

В третьей клетке мужчина скулил — высоко, жалобно, по-собачьи, — и тёрся о прутья, пытаясь дотянуться до чего-то за ними.

Четвёртый спал, но даже во сне лицо было искажено — то ли болью, то ли