почти светилось в сумраке комнаты. Лёгкое, воздушное, сотканное из тончайшей ткани, что струилась, переливалась, будто сама была соткана из лунного света. Вышивка серебряными нитками вилась по подолу, рукавам, вороту — сложные узоры, руны, символы, что я не знала, но магия внутри меня узнала, отозвалась ледяной дрожью по позвоночнику.

Красивое, изящное, дорогое.

Но слишком похожее на погребальный саван.

Желудок свело.

— Это... — Голос застрял в горле, и я сглотнула, заставляя слова выйти. — Что это? Зачем мне... платье?

Хельга рассмеялась — восторженно, захлёбываясь радостью, — схватила мои руки и сжала так крепко, что костяшки побелели.

— Представляешь?! Верховная Жрица — объявила сегодня! Завтра вечером, под полной луной, она проведёт обряд посвящения! Сделает тебя нашей сестрой официально!

Она подпрыгнула, не выпуская моих рук, и волосы разметались вокруг лица.

— Ты получишь благословение самой Богини! Станешь полноправной частью общины, частью нас! Понимаешь, какая это честь?! — Голос повысился, стал почти визгливым от восторга. — Это величайшая привилегия!

Она отпустила мои руки, только чтобы схватить за плечи и встряхнуть — не больно, но настойчиво.

— И не думай, что это потому, что ты её дочь! Нет-нет! Рианна сама говорила — ты заслужила это! У тебя потрясающие успехи с магией!

Хельга наклонилась ближе, и дыхание коснулось моего лица — тёплое, пахнущее мятой и чем-то сладким.

— Все так гордятся! Нори плетёт венок из белых роз — ритуальный, понимаешь? Каждый лепесток освящён молитвой. Клэр печёт священный хлеб на семи травах. А я... — Рука прижалась к груди, улыбка стала мягче. — Я шила это платье. Каждый стежок — с молитвой. Каждая руна вышита по старым канонам, чтобы Богиня увидела, приняла, благословила.

Она взяла платье из моих рук, расправила, приложила к моим плечам, оценивающе прищурилась.

— Идеально! Как я и думала! Ты будешь прекрасна завтра, Мейв! Как сама Богиня, что спустилась на землю благословить своих дочерей!

Хельга сложила платье обратно — бережно, с благоговением, точно это священная реликвия, а не просто ткань, — и положила мне на руки.

— Береги его. Не мни. Завтра наденешь после заката, когда луна полностью взойдёт. Рианна лично проведёт ритуал. — Пауза, и в глазах мелькнуло что-то... странное. Восторг, смешанный с чем-то, чего я не поняла. — Это будет незабываемо.

Последнее слово прозвучало с подтекстом — тяжёлым, многозначительным, — и что-то внутри сжалось и похолодело.

— Спасибо, — выдавила я, и губы растянулись в подобие улыбки. — Это... очень неожиданно. И... почётно.

Хельга просияла, обняла меня — крепко, душно, и от неё пахло лавандой, мёдом и ещё чем-то приторно-сладким, от чего слегка закружилась голова.

— Отдыхай сегодня! Набирайся сил! Завтра будет долгий, важный вечер! — Она отстранилась, и в глазах плескалась та же светящаяся, пустая радость. — Завтра ты станешь одной из нас. По-настоящему. Навсегда.

Последнее слово она произнесла с особой нежностью, почти пропела.

Потом развернулась и почти выпорхнула за дверь, оставив за собой шлейф аромата лаванды.

Я стояла посреди комнаты, сжимая белое платье, и ледяная паника поднималась из живота, сжимала горло, давила на грудь.

Рианна торопится.

Она знает. Чувствует, что я начинаю видеть, сомневаться, отдаляться. И хочет связать меня, запечатать, пока не поздно.

У меня одна ночь.

Только эта ночь.

Я подошла к окну. Поляна погружалась в сумерки — медленно, неохотно, будто день сопротивлялся ночи. Огни в домах гасли постепенно — сначала дальние, потом ближние, пока не осталось только несколько тусклых пятен света, что дрожали в окнах, как умирающие свечи.

Выбора нет.

Я выждала ещё час — долгий, тягучий, каждая минута тянулась, как пытка, — пока последний огонь не погас, пока поляна не погрузилась в абсолютную тьму.

Только тогда встала. Проверила за поясом нож. Фонарик в кармане.

Глубоко вдохнула. Выдохнула. Пальцы дрожали, и я сжала их в кулаки, заставляя успокоиться.

Сейчас или никогда.

Подошла к двери. Положила руку на ручку — ледяное железо обожгло ладонь. Нажала медленно, задерживая дыхание, боясь малейшего скрипа.

Дверь открылась беззвучно.

Ночной воздух ударил в лицо — морозный, влажный, пах росой и прелыми листьями, землёй и чем-то ещё. Чем-то тревожным, что заставило кожу покрыться мурашками.

Я выскользнула наружу прикрыла дверь осторожно и шагнула в темноту.

***

Поляна спала.

Дома стояли тёмными силуэтами, безмолвными, словно притаились в ожидании чего-то. Луна висела высоко, почти полная, и серебристый свет заливал всё вокруг, делал мир нереальным, призрачным, похожим на сон или видение.

Я двигалась вдоль края поляны, прижимаясь к стенам домов, скользя от одной тени к другой. Каждый шаг был выверен и осторожен. Ботинки ступали мягко по траве, почти беззвучно, но сердце колотилось так громко, что казалось, стук разносится по всей округе, предупреждает каждого, кто умеет слушать.

Я прошла мимо дома Нори, потом мимо дома Клэр, и уже почти достигла края, когда услышала звуки из приоткрытого окна следующего жилища.

Голос женщины — низкий, гипнотический, обволакивающий, словно мёд:

— Ты меня любишь, правда ведь? Скажи мне это снова. Я хочу слышать.

Мужской голос ответил — хриплый, задыхающийся, полный отчаянной жажды:

— Люблю. Богиня, как же я люблю тебя... больше всего на свете... больше жизни...

— Ты меня желаешь. Только меня. Больше воздуха, больше воды. Я всё, что тебе нужно.

— Да... да, только тебя... ничего больше не существует... только ты... дай мне ещё, прошу... прошу...

Звук влажного поцелуя, потом стон — протяжный, полный такого отчаяния и одновременно наслаждения, что внутренности свело от отвращения.

— Ещё. Дай мне ещё. Я всё отдам... всё, что осталось... только прикоснись снова...

Женщина засмеялась — низко, довольно, и в смехе была жадность хищника, насыщающегося добычей.

— Конечно, милый. Конечно возьму. Ты же хочешь отдать. Всё до последней капли.

Меня передёрнуло, и желудок скрутило так сильно, что пришлось зажать рот рукой, чтобы не издать звук. Я отшатнулась от окна, прижалась спиной к стене, и тошнота поднялась волной.

Она пьёт из него. Прямо сейчас. Высасывает жизнь, пока он умоляет дать ещё.

Я заставила себя двигаться дальше — быстрее теперь, почти бегом, пока не вырвалась за край поселения и не нырнула в лес.

Мрак сомкнулся вокруг, как объятия, и я остановилась, опёрлась о ближайшее дерево, пытаясь отдышаться, совладать с дрожью, что разбирала всё тело.

Все они так. Каждая ночь. Каждый дом.

Пока мужчины медленно угасают, отдавая себя по кусочкам, думая, что это любовь.

Я вытерла студёный пот со лба,