И каждый раз я засыпала с мокрыми от слёз щеками, ненавидя себя за слабость, за то, что не могу просто отпустить, забыть и жить дальше.

***

Но была одна странность.

Девушка.

Я заметила её на третий день — или четвёртый, время здесь размывалось, терялось в череде одинаковых рассветов и закатов.

Тёмные волосы, спутанные, неухоженные, будто она не причёсывалась неделями. Худая, почти изможённая фигура под серым платьем, которое висело мешком, подчёркивая выступающие ключицы, острые плечи. Бледное лицо с глубокими тенями под глазами — карими, тусклыми, безжизненными, точно весь свет давно выгорел.

Она стояла на краю поляны, когда мы все собрались на вечерний ритуал, и смотрела на нас — не участвуя, не подходя, просто... наблюдая.

С таким выражением, что внутри что-то ёкнуло.

Отчаяние. Безнадёжность. Горе, такое глубокое, что казалось, она ходячий мертвец.

Я повернулась к Хельге, сидевшей рядом.

— Кто она? — шепнула, кивая в сторону девушки.

Хельга проследила взгляд, и лицо на мгновение напряглось — едва заметно, мышцы вокруг рта сжались, — но потом расслабилось, и она пожала плечами.

— Аойф, — ответила небрежно, но в голосе прозвучала нотка... чего? Презрения? Жалости? Страха? — Не обращай внимания. Она... сама себя разрушает.

— Что с ней случилось?

Хельга вздохнула, и пальцы сжали край платья.

— Отказывается принять свою природу, — сказала она негромко, и в голосе была искренняя озабоченность. — Лианан ши должны питаться энергией, правда? Это наша суть. Но Аойф... она решила, что это неправильно. Что мы паразиты, монстры. Отказалась питаться. Совсем.

Слова легли тяжестью на грудь, сдавили рёбра.

— И что? Она просто... голодает?

Хельга кивнула, и в глазах мелькнуло сочувствие.

— Больше года уже. Магия пожирает её изнутри, потому что ей нужна энергия, а Аойф не даёт. Она медленно угасает. Рианна пыталась помочь, убедить её хотя бы немного питаться — мы же учили тебя, можно делать это мягко, не причиняя вреда, — но она отказывается.

Хельга посмотрела на меня — долго, серьёзно, и в глазах была тревога.

— Это безумие, Мейв. Отказываться от своей природы — всё равно что человеку отказаться дышать. Можно попытаться, но в итоге инстинкт победит, или ты умрёшь. Аойф выбрала второе.

Она отвернулась, и разговор был окончен.

Но я продолжала смотреть на Аойф — на то, как она стоит в тени деревьев, обнимает себя за плечи костлявыми руками, и в глазах такая тоска, такая боль, что внутри что-то откликнулось, узнало.

Потому что я видела это же выражение в зеркале каждое утро.

***

Прошло ещё несколько дней — я не считала, не следила, просто существовала в этом странном, размытом времени, где всё сливалось в один бесконечный день.

И на десятый — или двенадцатый? — день я решилась.

Увидела, как Аойф идёт по тропинке в лес — одна, с пустой корзиной в руках, — и последовала за ней. Пульс ускорился, забился в горле, и я оглянулась несколько раз, проверяя, не идёт ли кто следом.

Поляна была пуста. Но ощущение чужого взгляда не исчезало — липкое, давящее, будто невидимые глаза следили из-за каждого дерева.

Аойф шла быстро, не оглядываясь, и я держалась на расстоянии, прячась за деревьями, стараясь не наступать на сухие ветки.

Тропинка вела вглубь леса — дальше, чем я обычно ходила, — и деревья смыкались плотнее, кроны заслоняли свет, превращая день в сумрак. Температура упала.

Воздух становился тяжелее, гуще, давил на грудь. Магия здесь была другой — не лёгкой, золотой, а тёмной, древней, пропитанной чем-то...

Кровью.

Я остановилась, зажимая нос и рот рукой, пытаясь не задохнуться от внезапной тошноты, которая накатила волной.

Запах был слабым, почти неуловимым, но инстинкт — тот самый, что помогал выживать в мёртвом лесу, — кричал:

Опасность. Смерть. Беги.

Но Аойф шла дальше, и я заставила себя последовать за ней.

Наконец она остановилась у небольшого домика — старого, покосившегося, с заросшей мхом крышей и треснувшими стенами. Плющ оплетал стены, забирался в окна, будто лес пытался поглотить строение обратно. Дверь открылась — скрип петель эхом отразился в тишине — и Аойф скрылась внутри.

Я замерла за деревом в нескольких метрах. Дыхание сбилось, участилось, каждый вдох давался с трудом.

Стоит ли?

Вторгаться в чужое пространство, в чужую жизнь, когда она явно не хочет контакта?

Но что-то шептало — негромко, настойчиво, упрямо:

Здесь ответы. Здесь правда.

Подождала несколько минут — считая удары сердца, вслушиваясь в тишину, — потом осторожно подошла к дому, заглянула в окно.

Пусто.

Аойф вышла через заднюю дверь — увидела её силуэт, удаляющийся между деревьями, растворяющийся в сумраке.

Шанс.

Я открыла дверь — медленно, боясь скрипа петель, задерживая дыхание, — и шагнула внутрь.

Дом был... обычным.

Одна комната с камином, кровать в углу, стол, несколько полок с посудой. Чисто, аккуратно, пахло травами и дымом. Простота, граничащая с аскетизмом.

Ничего странного. Ничего, что объяснило бы её поведение.

Разочарование кольнуло, острое, почти физическое.

Может, Хельга права? Может, Аойф просто сошла с ума, и я придумываю заговоры там, где их нет?

Но тогда откуда этот запах крови, смерти, что пропитал лес?

Взгляд зацепился за сундук у кровати.

Старый, деревянный, с резьбой, которая почти стёрлась от времени. Руны, едва различимые, вырезанные неумелой рукой.

Что-то внутри сжалось — предчувствие, тяжёлое, давящее, ледяное.

Не открывай. Не надо. Уходи.

Я подошла к сундуку, не отдавая себе отчёта в движениях — словно невидимая нить тянула меня вперёд, не давая остановиться. Присела на корточки. Пальцы легли на крышку, и дерево показалось странно тёплым под ладонями, будто хранило память о прикосновениях, о слезах, пролитых над ним.

Открыла.

Первое, что я увидела, — детское одеяльце.

Крошечное, нежно-голубое, с вышитыми серебряными нитками звёздами. Работа была искусной — каждая звёздочка сияла, словно живая, а по краю вилась тонкая кайма из незабудок. Кто-то потратил часы, дни, может быть, недели, чтобы создать это. Вложил любовь в каждый стежок.

Но ткань была испорчена.

Пятна — ржаво-коричневые, въевшиеся так глубоко, что никакая стирка их уже не возьмёт — покрывали нижний край. Я знала этот цвет. Кровь, когда высыхает и въедается, становится именно такой.

Дыхание сбилось.

Рядом с одеялом лежал деревянный медвежонок — самодельный, неуклюжий, с одним глазом-бусинкой и отломанным ухом. На лапе виднелись те же пятна. Несколько крошечных рубашечек — белых, с кружевными воротничками, таких маленьких, что едва помещались на моей ладони.