туда, где должен был быть Рован. Туда, где я чувствовала его присутствие всю ночь, слышала ровное дыхание, ощущала жар его тела. Но пальцы встретили пустоту. Холодную траву, влажную от росы, примятую там, где он лежал.

Совершенно пустую.

Рована не было.

Паника шевельнулась где-то под рёбрами, и я резко села. Голова закружилась, мир качнулся, тошнота поднялась волной, но я заставила себя оглядеться. Место, где мы лежали, было очевидным: трава примята нашими телами. Моя одежда валялась разбросанной — свитер, джинсы, нижнее бельё. Его вещей не было. Ни рубашки, ни штанов. Ничего.

Как будто он просто исчез.

— Рован? — позвала я, и голос прозвучал хрипло и неуверенно. — Рован, где ты?

Только тишина в ответ. Шелест листвы да далёкий крик птицы.

Холод пополз по венам, но я задавила это чувство, заставляя себя думать логично. Он не мог просто уйти. Может, пошёл к источнику? Или в поселение?

Метка.

Я инстинктивно прижала руку к груди, где жила золотая нить, связывающая нас, и замерла. Ничего. Не было ни жара, ни пульсации, ни того странного притяжения, что я чувствовала постоянно. Связь молчала — исчезла, словно её никогда не было. Как в том проклятом, мёртвом мире.

Дыхание сбилось.

Запястье.

Я подняла левую руку, где ночью появилась его метка — багряная, пульсирующая, прекрасная. Доказательство того, что он выбрал меня, пометил, как свою королеву.

Метка была на месте.

Только не такая, какой я её запомнила. Узор остался — те же руны, те же линии, сплетающиеся в сложный орнамент, — но цвет изменился. Вместо яркого багряного свечения, что пульсировало в такт сердцебиению, осталось лишь тусклое, почти серое начертание. Словно кто-то высосал из неё жизнь, оставив только оболочку, мёртвый отпечаток того, что было.

Я провела пальцами по коже — холодная, безжизненная. Никакого тепла, никакого отклика. Метка не светилась, не пульсировала, не отзывалась на прикосновение.

Словно ночь была сном. Галлюцинацией.

— Нет, — прошептала я, и слово вырвалось разбитым. — Нет, это не... не может быть...

Я схватила одежду дрожащими руками, торопливо натянула на себя, не обращая внимания на то, что свитер вывернут наизнанку, что джинсы застёгнуты наспех и как попало. Спотыкаясь на собственных ногах, побежала к поселению — босая, не заботясь об острых камнях, впивающихся в ступни. Ноги горели от боли, но я не останавливалась — не могла остановиться, пока не найду его, пока не пойму, что происходит.

Поляна встретила меня пустотой.

Костёр догорал, оставляя только угли, тлеющие серым пеплом. Столы стояли пустые — тарелки убраны, скатерти сняты, как будто праздника и не было вовсе. Дома молчали: окна тёмные, двери закрыты. Никого — ни людей, ни смеха, ни той жизни, что кипела здесь вчера.

— РОВАН! — закричала я, и голос сорвался на крик, эхом отразился от домов, вернулся искажённым. — РОВАН, ГДЕ ТЫ?!

Дверь одного из домов открылась, и вышла Рианна — собранная, невозмутимая, в том же тёмном платье, с тем же холодным совершенством лица. Она посмотрела на меня, и в голубых глазах не было удивления, только понимание, смешанное с чем-то похожим на сочувствие.

— Он ушёл, — сказала она просто.

Слова ударили, выбили воздух из лёгких.

— Что? — Я пошатнулась, ноги отказались держать, пришлось схватиться за ближайший столб. — Что значит "ушёл"? Куда?

Рианна подошла ближе — медленно, плавно, как подходят к раненому животному, готовому броситься прочь.

— В Подгорье. В свой Двор. Утром, на рассвете.

Она сделала паузу, и когда заговорила снова, голос стал мягче, почти сочувственным:

— Метки сняты, Мейв. Обе. Я сделала это ночью, пока вы спали. Старый ритуал, переданный через поколения. Ты свободна от связи с ним, он свободен от твоей метки. Как вы оба хотели.

Мир качнулся.

— Нет, — прошептала я, мотая головой. — Нет, это не... мы не хотели... я не просила...

— Просила, — перебила Рианна мягко, но непреклонно. — Вчера. Сказала, что хочешь снять метку, освободить его, вернуть себе контроль над собственной жизнью, не отравленной магией, навязывающей чувства.

Она положила руку на моё плечо — тёплая ладонь, успокаивающая, но я едва чувствовала прикосновение сквозь онемение, заполняющее тело и разум.

— Я выполнила твою просьбу. Дала то, что ты хотела. Свободу.

— Но он... — Голос сорвался, задрожал. — Он не попрощался. Не сказал, что уходит. Просто... исчез.

Я подняла руку, показывая тусклую, безжизненную метку на запястье.

— И что это?

Рианна посмотрела на запястье, и лицо смягчилось — почти с жалостью.

— О, дитя... Это его метка. Но видишь, как она потускнела? — Она провела пальцем над узором, не касаясь. — Метки фейри живут от чувств, что их питают. Когда я сняла твою магию, освободила его от принуждения... он почувствовал правду. И его собственная метка начала угасать. Потому что без твоей магии, навязывающей привязанность, он понял — ничего настоящего не было.

Она сжала мою руку.

— Она скоро исчезнет. Как только он окончательно отпустит то, что считал чувствами.

Она вздохнула — долго, и в звуке была старая усталость, понимание боли, которую она видела тысячу раз.

— Магия ушла, и он увидел правду. То, что без неё ничего не осталось. И решил, что лучше уйти, не объясняя, не делая больнее вам обоим прощанием, которое было бы... пустым.

Слова резали, как лезвия, медленно и методично разрубая на куски то, во что я начала верить. Что между нами было что-то настоящее. Что ночь значила больше, чем просто секс. Что его слова — "я выбираю тебя" — не были ложью, навязанной магией. Что он выбрал меня, не метка, не магия — он сам.

Но если так, зачем уходить? Зачем исчезать без слова, без взгляда, без хотя бы попытки объяснить?

— Вот такие они, короли фейри, — сказала Рианна, и в голосе не было злорадства, только горькое понимание. — Гордые, эгоистичные. Как только получили то, что хотели, потеряли интерес. Метка была для него проблемой, обязательством. Освободился — и нет больше причин оставаться.

Она обняла меня — осторожно, по-матерински, — и я не сопротивлялась, просто стояла, чувствуя, как холод заполняет грудь, расползается по конечностям, замораживает изнутри.

— Прости, дитя, — прошептала она. — Знаю, ты начала привязываться. Метка делала чувства такими реальными, такими сильными. Но это была иллюзия — красивая, убедительная, но всё же иллюзия.

Она отстранилась, взяла моё лицо в ладони, заставляя посмотреть в