Она налила себе вина из кувшина на столе, отпила.

— Знаю, у тебя много вопросов, — продолжила она. — И я отвечу на все. Честно. Без лжи. Но завтра, когда ты отдохнёшь и наберёшься сил. А пока отдыхайте, празднуйте, почувствуйте дух наших традиций.

Она сделала паузу, и её взгляд снова переместился на Рована.

— И, кстати, я одобряю твой выбор.

Я моргнула.

— Выбор?

Рианна кивнула в его сторону.

— Его. Сына Осеннего Двора. Сильный, могущественный. Красивый, надо признать. И преданный тебе настолько, что готов войти в логово врагов, рискуя жизнью, лишь бы ты была в безопасности.

Глаза блеснули.

— Редкость среди фейри такая преданность. Обычно они слишком горды, слишком эгоистичны. А он... смотрит на тебя так, будто ты единственная, кто важен.

Щёки вспыхнули, и я схватила свою кружку, делая большой глоток, чтобы скрыть смущение.

И странно — вино будто становилось слаще с каждым глотком, гуще, обволакивало язык приторным послевкусием. Где-то далеко, на краю сознания, мелькнула мысль: это неправильно. Но она растворилась прежде, чем я успела ухватиться за неё. Остановиться было всё труднее — каждый глоток тянул за следующим, и голова кружилась приятно, а мир размывался по краям, оставляя чёткими только тепло, музыку, лица.

— Метка связывает нас, — пробормотала я. — Это не обязательно означает, что он...

— Метка усиливает чувства, — перебила Рианна мягко. — Но не создаёт из ничего, дитя. Если бы он ничего не чувствовал, метка сделала бы его покорным, безвольным.

Она указала на Рована.

— А он борется, сопротивляется, сомневается. Это означает, что внутри есть что-то настоящее, отказывающееся подчиняться магии. Что выбирает тебя не из-за метки, а вопреки ей.

Слова легли тяжестью, и я посмотрела на него — Хельга всё ещё говорила, но он уже не слушал, смотрел на меня, и в янтаре читалось нетерпение, желание вернуться.

— Хороший мужчина, — добавила Рианна. — Жаль, что метка делает его жизнь сложнее. Но это исправим завтра. Я, как старшая крови, покажу ритуал. Освободите друг друга. И тогда увидишь — останется ли что-то без магии.

Она встала, похлопав меня по плечу.

— А пока наслаждайся вечером. Ты дома, Мейв. Впервые — по-настоящему дома.

И ушла, растворившись в толпе.

Рован вернулся с миской — дымящейся, ароматной, — поставил передо мной.

— Ешь. Пока горячее.

Я взяла ложку, и наши пальцы коснулись на мгновение — искра пробежала, метка вспыхнула.

Он поймал мой взгляд, и что-то тёмное, голодное зажглось в янтаре.

Желание.

Метка пульсировала сильнее, передавая то, что он чувствовал, что сдерживал.

И я поняла — хочу узнать ответ.

Сегодня.

Пока метка ещё связывает нас. Пока есть время.

***

Праздник продолжался, и музыка становилась медленнее, тягучей. Мелодия арфы переплеталась с низким гулом барабана, создавая ритм, проникающий под кожу, заставляющий кровь пульсировать в такт, принуждающий тело двигаться инстинктивно, без разрешения разума.

Я сидела, допивая вино, и смотрела на танцующих — на то, как они сплетались, как тела двигались синхронно, как между ними не оставалось пространства, только жар, дыхание, близость.

Что-то внутри откликнулось — голод, не осознававшийся до этого момента, тоска по тому, чтобы быть частью этого, частью свободы, читавшейся в каждом движении.

Рован повернулся, и его взгляд переместился по моему лицу — понимающий, знающий.

Метка пульсировала между нами, передавая желание, которое он больше не прятал.

Он встал резко, и рука протянулась — ладонью вверх, приглашение и требование одновременно.

— Танцуй со мной.

Не вопрос. Утверждение.

Я уставилась на протянутую руку, потом на его лицо.

— Ты танцуешь?

Уголок губ дёрнулся.

— Я многое умею, Мейв. Не только править, воевать и бегать по лесам за непослушной девицей.

Щёки запылали жаром, и я взяла его руку, позволяя ему поднять меня, притянуть к себе.

Он повёл меня к кругу танцующих, к костру, и жар от огня облизывал кожу, делая воздух густым, тяжёлым, пропитанным ароматами дыма, вина, цветов, висевших гирляндами над головами.

Рован развернул меня к себе, и руки легли на талию — крепко, уверенно, пальцы впились сквозь ткань свитера, оставляя следы тепла на коже.

Я положила ладони на его плечи, и мышцы под пальцами были твёрдыми, живыми, пульсирующими едва сдерживаемой силой.

Мы начали двигаться — медленно, в такт музыке, — и мир растворился, оставив только нас двоих в пузыре, где время текло иначе, где каждое прикосновение было громче слов, где каждый взгляд был обещанием.

— Когда последний раз танцевал? — выдохнула я, и голос был хриплым.

— Давно. На одном из дворовых праздников. С девушкой из человеческого мира.

Меня кольнула ревность — острая, иррациональная.

— Значит, у тебя слабость к девушкам из мира людей?

Рован усмехнулся — низко, тепло, — и звук прокатился по телу, оставляя дрожь.

— Так получилось. Она хотела вызвать ревность у одного несносного короля. Я помог.

Он притянул меня ближе, убирая последние дюймы, между нами.

— Благородно, — пробормотала я сухо.

— Я известен благородством.

Я фыркнула, и пальцы поднялись выше, к его шее, запутались в медных прядях.

— И где она теперь? Её съели за дерзость?

— Нет. В неё влюбился король Зимнего Двора. Женился. Она королева теперь.

Я замерла.

— Девушка из человеческого мира стала королевой фейри?

— Да. Драматичная история. С охотой, страстями, смертью. Но закончилась хорошо.

Он наклонился, и лоб коснулся моего.

— Значит, возможно, — прошептала я. — Человек и фейри. Вместе.

— Возможно, — выдохнул он. — Если выбирают друг друга.

Тишина легла между нами, тяжёлая.

— И ты? — вырвалось. — Ты выбираешь? Или метка?

Рован замер, и руки обхватили моё лицо.

— Не знаю, где кончается метка и начинаю я. Но когда смотрю на тебя, мир имеет смысл. И плевать на причины. Не хочу терять тебя.

— Я тоже, — прошептала я.

Где-то далеко, на краю затуманенного сознания, мелькнула мысль: а это точно я говорю? Или вино, сладкое, слишком сладкое, делает слова такими лёгкими?

Но она растаяла прежде, чем я успела ухватиться.

— Тогда не будем, — выдохнул он. — Я выбираю тебя Мейв. Сегодня, завтра, всегда.

И поцеловал.

Мир взорвался.

Его губы обрушились на мои — жадно, как обрушивается волна на берег, сметая всё на пути, не оставляя шанса сопротивляться, дышать, думать.

Вкус ударил первым — тёмный, пряный, смесь вина и дыма, чего-то дикого, первобытного, принадлежавшего только ему. Язык проник