Она пожимает плечами.

– Людям без вкуса и какого-либо таланта. Ты ведь так ничего и не добилась своими пошлыми картинками. Явно до сих пор сидишь у тети на шее.

Сестра снова подходит ко мне, а мама тем временем пристально наблюдает за нами.

– Но мне все еще интересно. – складывает руки на груди, позвякивая украшениями. – Раз, как ты говоришь, ты не трогаешь свой фонд, то откуда у тебя деньги на квартиру и эти дорогие шмотки? – пренебрежительно дергает меня за плащ.

Делаю глубокий вдох и выдаю первое, что приходит в голову:

– Раз вариант с тем, что я сама заработала, ты не примешь, то пусть это будут подарки. От богатых ухажеров. Как тебе?

Она усмехается.

– Да кто на тебя клюнет?

– Ну не знаю. – пожимаю плечами. – На тебя же клюнули.

– Ты смеешь нас сравнивать?

– Нет. – вскидываю руки. – И в мыслях не было. Но раз ты вышла замуж из-за денег, почему думаешь, что я не могу так же? Элиот, например, богат и талантлив. Да еще и красив. Не то, что твой лысый…

– Эва. – резко обрывает меня мать.

– Что? – невозмутимо вскидываю брови. – Разве я сказала что-то не так? Думаете, я не понимаю, что вы здесь только из-за него? Чем он вам так не угодил?

Они обе снова переглядываются, и на губах Оливии появляется улыбка, которая мне совсем не нравится, словно она знает то, чего не знаю я.

– Оставим этот разговор до ужина. – протягивает Оливия. – Есть еще одна вещь, о которой мы хотели поговорить до того, как ты встретишься с отцом.

– Я вся внимание.

– Роше. – просто говорит сестра, и от меня не укрываются язвительные огоньки в ее глазах.

Ей нравится быть лучше меня. Во всем. Нравится превосходить. Всегда нравилось.

– Этим уже занимаются. – просто говорю я, и она усмехается.

– Идиотка. Ты хоть знаешь, сколько отцу пришлось выложить, чтобы это не просочилось в СМИ? Осознаешь, какой позор навлекла бы на нашу семью? Как тебя вообще туда взяли?

Сильнее сжимаю книжку.

– Это все, что вы хотели мне сказать? Если да, то я пойду.

Делаю шаг вперед, но сестра резко хватает меня за руку останавливая. Ее ногти больно вонзаются в кожу через тонкую ткань плаща.

– Если не можешь добиться чего-то стоящего. – шипит она мне на ухо. – То хотя бы сиди тихо и не высовывайся.

Сиди тихо.

Не высовывайся.

Неужели ты не можешь быть нормальной?

Я поднимаю голову и смотрю ей прямо в глаза.

– Надеюсь, вы хорошо проведете время на показе. – тихо говорю я, и она тут же отпускает меня, словно ошпарившись.

Они уходят, не попрощавшись. На удивление, я не чувствую себя разбитой. Во всяком случае, не больше, чем до этого. Они не сказали мне ничего нового, наоборот, даже помогли, теперь я точно знаю, что мне нужно делать. Что нужно было сделать еще давно.

Ни слова ни сказав тете, я иду к задней двери на улицу и толкаю ее. Затем поднимаюсь по лестнице и открываю балконную дверь. Стоит поднять глаза, как меня снова прибивает к земле. В третий раз за этот длинный день я застываю на месте. Ромашки. Целые букеты белых ромашек расставлены повсюду. Дана с Авророй пытаются переставить их так, чтобы хватило свободного места.

– Откуда?.. – только и могу произнести.

Аврора сдвигает три букета к центру обеденного стола.

– Их стали доставлять сразу, как только ты уехала.

– В спальне больше нет места. – добавляет Дана с легкой улыбкой на губах, размещая еще один букет на комоде у входной двери. – Клянусь, я и понятия не имела, что он такой романтик.

Он.

Неужели? Неужели он запомнил? Ромашки. Единственные цветы, которые всегда есть у меня дома.

– Мы не уверены в том, что это он. – возражает Аврора, бросив тяжелый взгляд на Дану, и та закатывает глаза.

– Ты же читала… – отвечает она, но тут же осекается, смущенно взглянув на меня.

Аврора прочищает горло и меняет тему.

– Забрала блокнот?

Показываю ей черную книжечку, и она удовлетворенно кивает.

– Тогда увидимся завтра. – схватив сумочку с дивана, она указывает Дане на дверь.

Та тут же берет свою сумку в руки, но прежде чем уйти вслед за Рори, оборачивается и говорит мне:

– Тебе стоит прочитать записки.

На этих словах я остаюсь совершенно одна в белом море и полностью сбитая с толку. Бросаю блокнот с телефоном на диван и стягиваю с плеч плащ. Затем снимаю сапоги. Ноги гудят адски. Опускаюсь на диван и выдыхаю в пустоту. Взгляд упирается в букет, между лепестков я замечаю небольшую карточку.

Тебе стоит прочитать записки.

Сердце в мгновение ускоряется. Глупое сердце. Оно все еще полно этой странной надежды на что-то. Нет. Не стану ничего читать.

Рука сама тянется к открытке и берет ее. Даже переворачивает так, что я вижу черный текст, написанный красивым, но явно мужским почерком.

Может быть это ― любовь? Своего рода опьянение ― да. Безумие ― несомненно. Но самое благородное из всех видов опьянения, безумие, внушенное свыше, ведущее к божественному…

Мне знакома эта цитата. Она из книги…Взгляд рефлекторно поднимается к полке, где стоит «О любви и смерти». Быть не может. Нет.

Ком подкатывает к горлу, и я беру еще одну карточку из букета на кофейном столике.

Любить значит довериться, не ожидая гарантий, отдаться полностью в надежде, что твоя любовь пробудит любовь в любимом человеке. Любовь это акт веры, и у кого мало веры, у того мало любви.

Из глаз вырываются слезы, когда снова поднимаю голову и нахожу корешок «Искусства любить» на самой верхней полке своего стеллажа. Руки сами тянутся к очередной карточке.

Не быть любимым – это всего лишь неудача, не любить – вот несчастье.

Камю «Возвращение в Типаса». Я точно помню, что эта книга лежит рядом с шахматной доской в моей спальне. Снова и снова я достаю открытки из букетов. Десятки открыток. Я представляю, как он записывал эти слова. Все слова о любви, что смог найти в книгах, которые я прочла. Каждое слово написано вручную, и оно отпечатывается в моем сердце, врезается в память, заставляет слезы течь непрерывным потоком.

Он сделал это до того, как мы сегодня столкнулись. Сделал до того, как я попросила его оставить меня в покое.

Элиот

Люди прогуливаются по дорожке. Прохладный осенний ветер поднимает сухую листву с земли в воздух. А я снова и снова прокручиваю в голове Эву Уоллис. Как любимый момент из фильма. Как один и тот