— Я уже неделю ничего, кроме странного, не замечаю.

— Я серьёзно. Смотри. — Степан Васильевич принялся загибать пальцы. — Князья в панике, министры в панике, а генералы заносы готовят, сенаторы дочерей пакуют. Вся имперская верхушка с ума сходит. А мы с тобой сидим, коньячок пьём, разговариваем. Спокойно разговариваем, заметь.

Иван Петрович моргнул. Даже глаз у него на секунду дёргаться перестал.

— И правда.

— Два провинциальных мэра. Ты да я. — Степан откинулся в кресле. — Помнишь, кем мы были? Я перед Громовым навытяжку стоял, ты у себя в Котовске от бессилия папками швырялся. Нас в области за людей не считали. А теперь выходит, что во всей Империи только мы двое и знаем, как с Вороновым жить.

— Потому что мы единственные, кто пробовал, — тихо сказал Иван Петрович.

— Потому что мы единственные, кто понял. — Степан поднял рюмку. — Ему не нужны поклоны и букеты. Девственницы, вроде, тоже. Ему нужно, чтобы город работал, улицы были чистые, а люди — здоровые. Всё. Я это понял, когда он мимо моего оркестра прошёл, как мимо пустого места.

— А я — когда он мимо меня прошёл, — усмехнулся Иван Петрович. — Стою, речь приготовил, улыбаюсь, а он взглядом скользнул — и дальше пошел людей осматривать. Я тогда чуть сквозь землю не провалился. — Он покрутил рюмку в пальцах. — А сейчас думаю: повезло. Самый дешёвый урок в моей жизни. Столичным он сейчас дороже обойдётся.

— Сильно дороже, — согласился Степан.

Они выпили. За окном у Степана Васильевича спал чистый, сытый Воронцовск — город, которому больше не требовался мэр-проситель. За плечом Ивана Петровича в окне зеленели огни Котовска, отстроенного на месте отравленной ямы.

— Слушай, Вань. — Степан вертел в руках пустую рюмку. — А ведь нас таких больше нет. Ну, кто прошёл через это с самого начала. Я новичков из нашего региона не беру. Они с ним почти не взаимодействовали. Хотя нет, есть кое-кто еще, и это…

Договорить он не успел.

Защищённый канал зашипел, голограмма Ивана Петровича пошла рябью. Поверх неё системным шрифтом вспыхнула строка: «Входящее соединение. Высший приоритет доступа».

Оба мэра застыли с одинаковым выражением лица.

— Стёпа, — очень тихо сказал Иван Петрович сквозь помехи. — Высший приоритет — это кто?

Степан Васильевич не ответил. Он лихорадочно вспоминал, не сказали ли они за последние десять минут чего-нибудь лишнего про Лорда. Или, что хуже, про его Фею.

Рамка связи развернулась в третье окно.

В третьем окне сидел Виктор Орлов.

Мэры подскочили одновременно, чуть не опрокинув кресла. Степан Васильевич машинально начал застёгивать пиджак, Иван Петрович схватился поправлять галстук — узел затянулся куда-то под ухо.

— Сядьте, — устало сказал Орлов. — Богом прошу. Хватит с меня на сегодня клоунады.

Они сели.

Бывший премьер выглядел немногим лучше Ивана Петровича. Знаменитый канцлерский костюм держался безупречно, но лицо над воротником было серое, а под глазами залегли тяжёлые тени. В руке Орлов держал гранёный стакан. Содержимое стакана чаем не являлось — это было видно даже через голограмму.

— Виктор Сергеевич, — осторожно начал Степан, — мы тут… э-э… рабочее совещание…

— Я слышал ваше рабочее совещание. Последние пять минут. — Орлов отхлебнул из стакана. — Канал-то правительственный, а я теперь, прости господи, антикризисное управление. Всё, что шифруется гербом, идёт через мой узел.

Иван Петрович побледнел и стал перематывать в голове разговор. Орлов отмахнулся:

— Расслабьтесь. Ничего лишнего вы не сказали. Наоборот — впервые за неделю я услышал в этой стране два вменяемых голоса, поэтому и вмешался. — Он подался к камере. — Имею вопрос. У вас в этом клубе свободные места есть?

Мэры переглянулись.

— В каком клубе? — не понял Степан.

— В клубе людей, которых не надо лечить. — Орлов поставил стакан. — Вы хоть представляете, что у меня тут творится? Вам князья с графьями звонят — мелочь. Ко мне они приезжают лично! С утра в приёмной очередь, как в войну за хлебом — патриархи кланов, сенаторы, три бывших министра. Сидят, ждут и записываются на неделю вперёд.

— И чего хотят? — спросил Иван Петрович, хотя ответ знал.

— Все хотят одного. Чтобы я «замолвил словечко перед лесным колдуном». — Орлов произнёс это с таким лицом, словно раскусил лимон. — Дословная цитата, между прочим. Патриарх Строганов, тот самый Строганов, который голосовал за войну с Эдемом, давал на неё деньги, а меня лично называл предателем короны. Сегодня он плакал у меня в кабинете. Настоящими слезами, господа. Я проверил!

Степан Васильевич тихо крякнул. Орлов продолжал, набирая обороты:

— Вчера была Еремеева. Принесла мне в дар родовой перстень — реликвии шестьсот лет, цена как у крейсера. Просила одно: узнать, в какой мантии идти на Совет, чтобы «не прогневать Лорда цветом». Я ей говорю: Лорду плевать на вашу мантию. Хоть в мешке приходите. Она кивает, благодарит… — он выдержал паузу, — и спрашивает: «Так значит, в мешке? А мешковину какую — серую или небелёную?»

Иван Петрович издал странный звук — что-то среднее между кашлем и всхлипом.

— Смешно ему, — беззлобно заметил Орлов. — А мне с этим жить. Я думал, что видел дно человеческой натуры. Оказывается ошибался — дна там нет. Те же самые люди, которые продавали страну, теперь рвут друг другу глотки за место в первом ряду перед Вороновым. Сегодня двое подрались у меня в приёмной. Из-за очереди. А ведь это сенаторы!

Он залпом допил стакан.

— И знаете, что во всём этом самое страшное? Они ведь не каются. Ни один. Они просто перестраиваются. Для них Воронов — это новый начальник, под которого надо лечь правильным боком. Они даже не понимают, что леж­ать перед ним бесполезно. Он же садовник! А они изо всех сил пытаются доказать сорняку… тьфу, садовнику, что они полезные цветы.

— Не докажут, — сказал Степан.

— Не докажут, — согласился Орлов. — Он их насквозь видит. Я при таком присутствовал, зрелище не для слабонервных. — Он помолчал. — Потому и звоню, собственно. На большом совете они все будут — со своими мантиями, букетами, заносами и дочерьми, поэтому в ближайшее время они будут обрывать телефоны нам троим, потому что больше спросить не у кого. Предлагаю выработать единую позицию.

Иван Петрович подобрался:

—