Схемы биосинтеза, графики выработки. Графа «дефицит ресурсов» в этих расчётах попросту отсутствовала.

Логистика. Цепи поставок текли без единого сбоя, с точностью до миллисекунды, управляемые холодным разумом искусственного интеллекта. В этой схеме не было ни единой щёлочки для «человеческого фактора», подразумевающего и воровство в том числе. Здесь не было места для той самой «грязи», без которой, как он только что клялся, не вертится мир.

Долгорукий смотрел на цифры, и цифры не лгали. Лгать они ещё не научились — в этом и был весь ужас. Он переводил взгляд с одной сводки на другую, потом на третью, выискивая подвох, ту самую трещину, которую всю жизнь умел находить в любой системе. Вот только трещина не находилась…

И тогда что-то внутри осыпалось окончательно.

Всю свою жизнь он переступал через людей. Через родину, проданную по кускам, — и во имя чего? Чтобы поддерживать на ходу прогнившую систему? Он всю жизнь резал по живому, уверенный, что на всех не хватит.

Но цифры показывали иное. И он прекрасно понимал, что… они подлинны.

Но как такое могло быть? Неужели Воронов давно решил эти проблемы, как решают обыденную инженерную задачу? И сколько бы он на них не смотрел, не мог поверить, что подобное… возможно.

Голограммы погасли. Свет вернулся, но Долгорукий стоял посреди кабинета, не замечая его. Лицо его осталось каменным — он не позволил ему обмякнуть, не доставил победителю такого удовольствия. Только губы сжались в нитку, да в глазах, обычно цепких, медленно гасло то, что держало его прямым всю жизнь. Возразить было нечем. Впервые за долгую жизнь старый князь не находил ответного хода — и молчал, держа спину прямо над пустотой, что разверзлась внутри.

Воронов смотрел на него ещё мгновение, а потом заговорил.

— Весь твой «реальный мир», князь, — это грязь под ногтями. Ты так долго ковырялся в навозе, что уверил себя: звёзд не бывает. Ведь раз ты их не видел — значит, их нет.

Воронов со скукой отвернулся к своим схемам.

— Забери его, Себастьян. Мне скучно на него смотреть.

Долгорукий не заметил, когда у его локтя возник дворецкий. Себастьян был высок и безупречен, а на лице его не отражалось ровным счётом ничего.

— Прошу за мной, ваша светлость, — произнёс он так вежливо, будто приглашал к ужину.

И князь пошёл без сопротивления, потому что у него только что отняли смысл всего, что он когда-либо делал.

* * *

Себастьян привёл его не к камере или плахе, как смутно ожидал князь, а в небольшой кабинет где-то в глубине Дворца. Усадил в кресло, поставил рядом стакан воды и так же бесшумно исчез.

Долгорукий не притронулся к воде. Он сидел, глядя в стену; в голове было гулко и пусто, как в выпотрошенном здании.

— Долго же ты упирался, — раздался от окна знакомый голос.

Орлов, его старый противник, стоял, опираясь на трость, и смотрел на него без злорадства — с той же усталой горечью, что и тогда, в зелёной палате. Он был единственным во всём этом новом мире, чьё слово для Долгорукого ещё хоть что-то весило.

Но Орлов не торжествовал. Не было в нём ни мстительности победителя, ни самодовольства перебежчика, каким Долгорукий так удобно его себе рисовал. Просто старик, прошедший через то же самое чуть раньше и чуть легче.

— Он ведь говорил тебе про звёзды? — Орлов опустился в кресло напротив. — Про грязь под ногтями, про навоз? Мудрёно для нас с тобой. Давай переведу на наш язык, пока ты не решил, что тебя оскорбили.

Долгорукий молчал. Орлов принял молчание за согласие.

— Твоя беда не в том, что ты предатель. Предателей он не казнит — ему на них попросту плевать, как тебе на муравья под сапогом. — Виктор говорил медленно, подбирая слова. — Твоя беда в том, что ты всю жизнь смотрел под ноги, в выгребную яму, и так к ней привык, что когда тебе показали небо, решил, что его нарисовали, чтобы тебя надуть.

Он помолчал, а потом продолжил суше, по-деловому.

— А теперь о деле. Политики больше нет, князь — запомни это. Нет партий, кланов и торга под ковром, в котором мы с тобой были так хороши. Всё это кончилось за один день. Остался лишь механизм Воронова и работает он так, что нам с тобой и не снилось. — Орлов невесело усмехнулся. — Но у любого механизма есть зазор. Новые чудеса нужно натянуть на гнилой каркас Империи. Живых людей адаптировать, которые не умеют работать по-новому. Кто-то должен заставить этот каркас шевелиться, пока его меняют. А заставлять людей работать ты умеешь как никто.

С этими словами он положил на стол перед Долгоруким папку.

Долгорукий не притронулся к папке. Он смотрел на неё, как на змею, свернувшуюся посреди стола.

— Что это? — голос вышел сиплым.

— Твой выбор. — Орлов налёг на трость. — План реформ. Таких жёстких, что половина твоих бывших дружков взвоет. Внутри всё, что нужно: цифры, сроки, люди. Не хватает только того, кто протащит это через саботаж и не сломается на полдороги.

Он шагнул к двери, потом обернулся.

— Угрожать тебе я не стану, — сказал он просто. — Поздно, да и незачем. Скажу как старый волк старому волку — игра окончена. Мы с тобой проснулись в новой эпохе. Места для твоей гордости в ней нет — ровно как нет места и для моей. Можешь остаться сидеть тут и оплакивать того, кем ты был. А можешь взять эту папку и сделать единственное, что умеешь по-настоящему. Выбор за тобой. Других новая эпоха не предлагает.

Он не стал дожидаться ответа. Знал, должно быть, что сейчас его и не будет. Трость простучала к двери, дверь тихо затворилась, и Долгорукий остался один.

Он сидел в кресле неподвижно, с, как всегда, прямой спиной. Со стороны — всё тот же несгибаемый князь Долгорукий.

Но взгляд его был прикован к папке.

Внутри бушевал шторм, какого он не знал за всю свою долгую жизнь. Удар по гордости выбил почву из-под ног, не оставив ни одной из опор, на которых он стоял. Он мучительно переваривал одну простую вещь: всё, чем он был, вся его хвалёная мудрость, все его жертвы и грехи — всё это только что обесценилось. Великий игрок остался не у дел, потому что игры больше не было.

Оставалась только тонкая стопка бумаг,