обыграть. Каждый мерил его своей линейкой. Вот только уже и линейки кончились.

Лебедев отпил воды и посмотрел на собственные руки. Не дрожат. Хорошо.

Потому что теперь следовало быть очень точным в формулировках — хотя бы наедине с собой. Год назад он ехал бы сейчас к нанимателю: с докладом, с козырями в рукаве и заготовленной позицией для торга. Сегодня в его кейсе лежали козыри, каких он не держал за всю карьеру, — но торговаться он не собирался. Глупо торговаться с самой стихией.

Он ехал предлагать себя на служение инструментом, но где-то на самом дне этого решения, шевелился вопрос, который Лебедев пока не разрешал себе додумать: а что он сам хочет увидеть в ответ?

За окном мелькнула и пропала освещённая платформа. До Столицы оставалось одиннадцать часов.

Лебедев придвинул кейс ближе, набрал код и в тысячный раз открыл крышку. В пенале, в гнёздах из чёрного бархата, лежали голографические накопители. Восемь штук. В них умещалось то, ради чего он рисковал головой последние три месяца и что теперь не давало ему спать.

Восток. Настоящий Восток, но не тот, что в имперских отчётах.

И серый, неприметный кубик в отдельном гнезде и с цифрами, от которых у любого инженера Эдема остановится дыхание.

Лебедев закрыл кейс и снова отвернулся к окну, к чёрной тайге.

Где-то там, за этой тайгой, в горах, люди добывали из земли невозможный металл. И увозили его эшелонами в чужую страну, мимо слепой, ничего не подозревающей Столицы.

Прятаться его занесло на самый восток Империи — в горнопромышленный пояс за Карском, куда столичная власть отродясь не дотягивалась. Лебедев выбрал регион расчётливо: власть искала его в портах и на западе, а в этой глуши чужак с деньгами и тихими манерами никого не интересовал.

Первый месяц он просто выживал. Снял комнату у вдовы машиниста, отпустил бороду, устроился счетоводом в артель — смешно, но навык пригодился. А вечерами, по неистребимой привычке, читал местную отчётность. Сначала от скуки. Потом уже нет.

Цифры не сходились.

Не так, как они не сходятся у воров — воровство Лебедев распознавал с одного взгляда, это был родной почерк эпохи. Здесь дело обстояло иначе. В Столицу с востока шли безупречные отчёты. Идеальные. Налоги вовремя, план по руде закрыт, гарнизоны укомплектованы, губернаторы в каждой сводке клялись в верности трону. Даже в разгар блокады, даже когда Империя сыпалась, восток рапортовал, что все отлично.

Но живая экономика так не дышит.

Лебедев начал осторожно копать, через артельную бухгалтерию и накладные. Разговаривал разговоры в пивной у депо. И за безупречной бумагой проступила настоящая картина.

Завод в Гранитном по отчётам выпускал тысячу тонн проката. По путевым листам депо — вывозил четыре. Гарнизонный округ числил восемь тысяч штыков, а только офицерских пайков закупал на двадцать. Через таможенный пост Сухой Лог, закрытый приказом ещё три года назад, каждую неделю проходили составы. В обе стороны.

А ещё люди говорили о Столице так, как говорят о соседней стране. Без злобы даже — с равнодушием. «Чистки? Это у вас там чистки». Местный судья выносил решения, ссылаясь на распоряжения губернатора, а не на имперский кодекс. Полиция подчинялась заводским директорам. Когда в Карск прибыл столичный ревизор — последний, отчаянный, из новых назначенцев, — его встретили с оркестром, неделю возили по образцовым объектам и отправили домой с прекрасным отчётом. Образцовых объектов было ровно семь. Лебедев потом проверил: ревизорам показывали одни и те же семь точек последние шесть лет.

Он сидел тогда над тетрадью и чувствовал знакомый холодок азарта. Перед ним открывалось не воровство, а новое образование. Государство в государстве.

Целый анклав размером с три европейские страны. Своя армия, переписанная в «охранные артели». Свои законы и свои деньги — наличный оборот здесь шёл в обход имперских банков, и Лебедев долго не мог понять, чем его наполняют. Своя внешняя политика, о которой Столица не подозревала.

Восточные бароны не бунтовали. Зачем? Бунт — это флаги, манифесты, риск. Они поступили умнее: оставили Империи вывеску, гимн и отчётность, а себе забрали всё остальное. Пока Долгорукий с Консорциумом рвали Столицу, пока Воронов растил Стену, восток молчал и богател. Чистки прошли над ними, как гроза над шахтой, — погремело где-то наверху.

Оставался один вопрос, и он не давал Лебедеву спать. На какие деньги всё это держится? Армию, пусть и переписанную в артели, надо кормить. Лояльность директоров — оплачивать. Наличная река, питавшая анклав, текла откуда-то извне, и текла мощно.

Ответ он нашёл в накладных, в графе «страна происхождения оборудования».

И ответ ему очень не понравился.

Оборудование шло из Паназии.

Сначала Лебедев не придал этому значения — паназиатская техника продавалась по всему миру, но оборудование было уж слишком специфичным. Буровые установки глубокого залегания. Вакуумные плавильни. Магнитные сепараторы такого класса, какого не было даже на флагманских заводах Империи. Всё это везли в нищий горный район, где по официальным бумагам добывали уголь да медь.

Под уголь такие машины не покупают. Под медь — тем более.

Дальше Лебедев работал уже всерьёз. Устроился через артель на разовый подряд — сводить баланс снабжения для «шестого участка» в горах. Подряд оплачивался втрое выше рынка, а за лишние вопросы там, судя по лицам охраны, оплачивали свинцом. Он не задавал вопросов. Просто читал цифры, а они рассказывали историю сами.

Шахта уходила вниз на четыре километра. Возили оттуда руду в опломбированных контейнерах, под охраной «артельщиков» с армейской выправкой. И за эту руду паназиатский покупатель платил столько, что на полях ведомостей у Лебедева вспотели ладони. За тонну невзрачного серого камня давали как за тонну драг металла.

Что за камень, он узнал случайно — через лаборанта из заводской лаборатории, тихого пьющего человека, которому Лебедев месяц аккуратно ставил выпивку. Лаборант сначала молчал. Потом, на дне четвёртой бутылки, заплакал и сказал, что они нашли дьявола.

Эхориум — так руду окрестили в закрытых протоколах. Лаборант называл проще: нуль-металл.

Очищенный сплав не имел сопротивления. Никакого. Электрический ток шёл по нему без потерь при любой температуре. Но электричество было половиной дела. Вторую половину лаборант показал Лебедеву на видео с защищённого планшета, озираясь на дверь.

На записи боевой маг — судя по форме, из «артельщиков» — бил заклинаниями по пластине размером с книгу. Пластина даже не нагревалась. Она просто впитывала всё, как сухой песок впитывает воду. За пластиной на штативе горела свеча. Свеча не гасла.

Это был абсолютный экран. Материал, для которого энергия не угроза.

Лебедев