Дарина.

Когда дочь отреклась от наследства, обрезала волосы и ушла к лесному колдуну, он вычеркнул её из завещания собственной рукой. Сказал жене: девочка сошла с ума, опозорила род, забудь. Жена плакала неделю. Он не жалел ни секунды — с точки зрения любой стратегии, какую он знал, дочь совершила самоубийство. Променяла имя, состояние, партию с наследником Зарецких на серый френч и службу чудовищу.

Но теперь чудовище правило страной и его сумасшедшая дочь стояла у самой вершины новой пирамиды — причем не милостью или постелью, а делом, в котором понимала лучше всех. Она увидела будущее куда раньше отца. Поставила на него всё и выиграла так, как не выигрывал ни один Орлов за четыре века.

— Игорь. — Жена не повернула головы от огня. — Скажи мне честно. Нас арестуют?

— Нет.

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда, что мы никому не нужны. — Слова дались тяжело, но он произнёс их ровно. Хватит вранья, хотя бы дома. — Понимаешь? Нас не тронут, потому что про нас просто забыли. Мы для них — прошлогодняя листва.

Жена наконец посмотрела на него. В её глазах стоял вопрос, который она не решалась задать вслух, и Игорь ответил на него сам:

— Да. Она бы могла. Одно её слово, и род в новой системе. Но она его не скажет.

— Почему? Мы же её родители. Игорь, мы же её…

— Потому что мы её похоронили заживо. — Он поднялся из кресла. — Я вычеркнул её из завещания. Ты месяц возила её по менталистам, лечила от «одержимости». Для неё мы умерли раньше, чем Империя. Напиши ей письмо — она его не откроет. И будет права.

Он подошёл к окну и впервые за четыре дня отдёрнул штору. За стеклом стоял серый осенний день, голый парк, прямая аллея до самых ворот. Где-то там новая власть разворачивала свои зелёные пункты, и страна выстраивалась к ним в очередь.

Прямой ход к дочери закрыт. Значит, нужен непрямой.

Игорь Орлов смотрел на аллею, и его голова уже перебирала фигуры новой доски в поисках единственной, к которой у бывшего патриарха ещё мог найтись ключ. И эту фигуру…

…он нашёл к полуночи.

Игорь засел в кабинете, впервые за четыре дня велев подать кофе вместо успокоительного, и методично перетряхнул всё, что приносила в имение служба сплетен — последняя служба старого мира, которая работала исправно. Письма уцелевших знакомых, перехваты болтовни столичных салонов, донесения управляющего, у которого свояк служил во Дворце. Из этого мусора Игорь всю жизнь умел добывать золото.

Золото нашлось в письме старухи Вяземской, дальней кузины. Среди причитаний о реквизированных конюшнях она ядовито сообщала свежую столичную новость: подготовку Большого Совета, на который согнали всю Империю, Лорд-Протектор поручил не министрам и не военным. Распорядителем исторического события назначен его родной дед — «тот самый бесноватый Воронов, друг мой, вы помните его по скандалу на юбилее Шуйских, когда он увёл у патриарха любовницу вместе с каретой?».

Игорь отложил письмо и долго смотрел в стену.

Старика Воронова он помнил. Их поколение его помнило прекрасно — такое не забывается. Картёжник, дуэлянт, гроза чужих жён, человек, которого за полвека выставили из всех приличных домов Империи, причём из некоторых дважды. Клан Вороновых при нём докатился до положения провинциальной шутки. Когда старик исчез куда-то на Восток, высший свет вздохнул с облегчением.

И вот теперь этот человек сидел в центре новой администрации. Распоряжался приёмом, на который съедется вся страна. Внук-Демиург, отгородившийся от мира своими розами, доверил деду парадный фасад новой власти.

Игорь медленно допил остывший кофе.

Расклад вырисовывался ясный. К Дарине хода нет. К Воронову — тем более: с тем же успехом можно писать письма грозовому фронту. Новые функционеры Эдема, все эти инженеры и целители, разговаривают на языке пользы, которого Игорь не знал и выучить уже не успеет. Но дед — дед был из старого теста. Азарт, тщеславие, любовь к красивому жесту, слабость к лести и к хорошему коньяку. Этот язык Игорь Орлов знал прекрасно.

Риск, разумеется, был. Старик непредсказуем, как погода в горах, и вполне способен зачитать письмо Игоря вслух на Совете, для общего веселья. Но Игорь Орлов взвесил всё ещё раз и нашёл, что терять ему, в сущности, нечего. Хуже прошлогодней листвы статуса не бывает.

В дверях кабинета возникла жена — в халате.

— Ты что-то придумал, — сказала она.

— Придумал.

— Это опасно?

— Это унизительно. — Игорь усмехнулся, и усмешка вышла почти живой. — Мне предстоит льстить человеку, которого я давно выставил за порог. И благодарить судьбу, если он соизволит дочитать письмо до конца.

Жена подошла ближе и голос не дрогнул:

— Ради Дарины?

— Ради Дарины.

— Тогда пиши, — просто сказала она. — Гордость я оплачу. У меня её больше не осталось.

Игорь кивнул и подтянул к себе терминал связи. Чистый лист засветился в темноте кабинета, ожидая первых слов — самых дорогих слов в жизни человека, который никогда никого ни о чём не просил.

Время гордости прошло. Наступало время договариваться с самым непредсказуемым пенсионером Империи.

Глава 9

Брусилов не любил кабинет Лорда-Протектора и стыдился этой нелюбви.

Стыдился, потому что человеку, который вытащил его из навоза, полагалось доверять без оговорок, а кабинет всё равно вытягивал из старого генерала холодный пот. Дело было не в обстановке — обстановка как раз успокаивала: простой стол чёрного камня, две голограммы в воздухе, ни трона, ни стражи, ни золота. Дело было в хозяине. Брусилов сорок лет читал людей по лицам, по дыханию, по тому, как человек держит спину, — и об это лицо его чутьё ломалось, как нож о Стену. За столом сидел кто-то, кого нельзя было прочесть. Кто-то, кому ты неинтересен ровно до той секунды, пока не понадобишься.

Год назад этот кто-то скормил его триста танков лесу. Без злобы, без боя — лес просто проглотил стальную лавину, аккуратно вынул экипажи и пропустил внутрь живыми. Брусилов до сих пор помнил, как корни оплетали танковые ряды, которые он отправил на Стену, будто разворачивали подарок. А потом был плен, горячий душ, сытная еда — и должность «главнокомандующего сельскохозяйственного фронта». Полгода генерал, бивший армии, копал пруды для лосося под началом шеф-повара. И за эти полгода понял о новой власти больше, чем за всю войну против неё.