перед сном что-нибудь полегче? — предложила я. — Как насчет Джейн Остин? Какой-нибудь «Эммы» или «Гордости и предубеждения»? Ну, где люди просто цивильно ходят друг к другу в гости?

Тим пожал плечами:

— Слишком много томных вздохов и слишком мало действия.

— Джилли Купер? — выдала я новый вариант. — Бабуля обожала её книжки. «Лошади и трах», как она выражалась.

— О, а вот это уже ближе к делу. Тащи её сюда, — оживился он.

Я запустила в него этим тяжеленным кирпичом, рассчитывая, что он поймает книгу, но вместо этого все девятьсот двадцать восемь страниц «Наездников» с размаху припечатали его в грудь и с глухим стуком рухнули на пол. Тим заторможенно захлопал глазами.

— Ой, черт, прости! — вскрикнула я, бросаясь к нему.

— Всё нормально. Уверен, от этого еще никто не умирал, — сухо произнес он, но уже секунду спустя схватился за руку и повалился на пол. «Под стеклянным колпаком» со звоном отлетела на паркет рядом с ним.

Я инстинктивно рухнула рядом, подхватывая его, и он с жалким видом уронил голову мне на колени. Тим полежал немного с закрытыми глазами, а затем резко распахнул их, и по его лицу расползлась широченная ухмылка.

— Испугалась? — с гордостью спросил он, усаживаясь рядом со мной.

— Ни капельки, — ответила я, стараясь сохранять максимально каменное выражение лица.

— Поверить не могу, наша староста школы только что запустила в меня… — Он наклонился и подобрал книгу, взвешивая её на руке. — Почти тысячей страниц чистейшей пошлятины! За такое вообще-то сажать надо!

Он бросил книгу обратно на пол, и откуда-то из последних страниц выскочил снимок. Он плавно приземлился на паркет лицевой стороной вверх.

— Это еще что? — спросил Тим, и мы оба наклонились поближе.

Я подобрала черно-белую карточку. Фотография была сделана на парадном крыльце нашего особняка: группа из пяти человек стояла рядышком друг с другом. Фокус был смазан, да и зернистость приличная, но все равно отчетливо видно, что все они улыбаются и выглядят примерно нашими ровесниками. Парни — веселые, в костюмах и цилиндрах, и две девушки — в длинных юбках и блузках с кружевными воротниками.

В одной из девушек я узнаю бабушку в молодости. На ней тоже красуется цилиндр, в зубах — курительная трубка, а над губой наклеены бутафорские усы. Рядом с ней хохочет другая женщина с собранными в пучок волосами и зажатой между губ кисточкой.

— О, это же старая Котерия! — Тим наклоняется ближе.

— Старая Котерия, — повторяю я, разглядывая лица.

Я переворачиваю снимок и вижу размашистую надпись:

«Котерия Д'Олобелль, летняя вечеринка: Дейзи, Руфус, Роджер, Томми — 1965 год».

Затем я снова переворачиваю фотографию, чтобы всмотреться в неё еще раз.

— Они все выглядят такими счастливыми, — замечаю я. — Особенно бабушка Аллегра.

Я вглядываюсь в её улыбающееся лицо: она возглавляет эту разношерстную компанию писателей и художников. Бабушка всегда травила байки о том, со сколькими мужчинами из Котерии она переспала. Однажды, перебрав с хересом, она даже проговорилась, что не уверена на все сто процентов, будто дедушка — родной отец папы. Впрочем, именно дедушка взял на себя всю ответственность и был рядом, когда никого другого не осталось. Думаю, это многое объясняет в том, почему папа никогда не отличался верностью в браке.

— Вот этот, рядом с ней, немного напоминает мне тебя, — я указываю на мужчину, стоящего по правую руку от бабушки Аллегры.

В одной руке он держит фляжку и сигарету, а в другой — экземпляр «Истории О», самого скандального эротического романа тех времен. На нем круглые очки в тонкой металлической оправе, поразительно похожие на те, что сейчас носит Тим.

— О да, мне нравится этот тип. Как, говоришь, его звали?

— Руфус, — отвечаю я, прищурившись. — Арт-критик. Начал писать для «Таймс» сразу после школы — кажется, как раз в то время, когда был сделан этот снимок. На фото они, должно быть, примерно нашего возраста.

— Похож на знатного повесу, — ухмыляется Тим.

— Они выглядят такими беззаботными, — вздыхаю я. — Может, жизнь до изобретения телефонов и правда была лучше. Они просто приезжали сюда каждое лето, и им совершенно нечем было заняться, ничто не отвлекало их от искусства. Только живопись, писательство, чтение стихов и творческие салоны для гостей. Они были вольны творить и просто жить, без каких-либо рамок и условностей. От них никто не требовал зарабатывать деньги или быть кем-то еще — кроме как частью Котерии.

— Звучит круто, — соглашается Тим, но в его голосе снова сквозит какая-то рассеянность, будто сам он сейчас мыслями где-то очень далеко.

Я улавливаю, как изменились его настроение и тон.

— Ты ведь можешь поговорить со мной, ты же знаешь, — тихо произношу я. — Если хочешь выговориться о ней. О твоей маме.

— Ой, да не парься, у меня же для этого есть дневник, — говорит он, поправляя очки и складывая пальцы так, словно держит воображаемый карандаш, после чего делает размашистое движение в воздухе. — «Дорогой дневник, сегодня мне так грустно!»

— Тим. — Мой голос звучит тихо, но серьезно. Я знаю, что он отказался от психотерапии.

— Что именно ты хочешь услышать? — Голос Тима спокоен и размерен, но в нем появляется надрыв, почти незаметный для всех, кроме тех, кто по-настоящему его знает. — Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу лицо мамы в ту ночь. Её страх. Я слышу, как она умоляет меня вытащить её из машины, а в следующий миг — умоляет бросить её там. Она знала, что умрет. Она сдалась и просила меня спасаться самому, а я… я ничего не мог сделать, чтобы ей помочь.

— Мне так жаль, Тим, — тихо говорю я, накрывая его ладонь своей и слегка похлопывая по его покрытым татуировками пальцам. На безымянном пальце красуется свежая татуировка в виде кривого креста. Подозреваю, что её, как и большинство остальных, он набил себе сам.

Слеза катится по его щеке, но он быстро её смахивает. Я видела его таким всего однажды с момента аварии. И исключительно тогда, когда рядом больше никого не было. Должно быть, он всё еще пьян после ужина. Одна из причин, почему терапия не сработала в случае Тима, заключается в том, что он способен говорить по душам только тогда, когда накидается в хлам. А у психотерапевтов обычно строгие правила насчет клиентов, являющихся в кабинет в стельку пьяными.

— В моих снах она жива, понимаешь? Мне снится, будто она там, в нашем коттедже, пишет акварелью в своей мастерской, заваривает чайник и зовет меня поболтать. Я чувствую её запах, чувствую её присутствие, и на душе сразу становится легче.