что учёные люди барона Грегора, поставили, слабеет. Твари давят с той стороны. Барон все силы стянул к восточному рубежу, так что прорыв пока сдерживают. Но одиночные стаи проскакивают.

— Какие стаи? — спросили из притихшей толпы слушателей.

— Разные. — Путник доел и отложил ложку. — Крысоволки, рогачи, ледяные гадюки.

— Откуда они взялись-то? Мы ж в своё время всё зачистили!

Народ зашумел, делясь возмущением. Я стоял у рабочего стола и слушал краем уха. Крысоволки. Вот, значит, откуда тот дряхлый зверь на дороге.

— А с чего вдруг барьер слабеет? — спросил пожилой мастеровой. — Учёные люди барона его ставили, и столько лет всё было тихо.

Путник помолчал, оглядел слушателей и негромко произнёс:

— Похоже, тварям кто-то помогает. Барьер пока держится, но слабеет, и поддержка ополчения нужна. Он ведь и рухнуть может…

За столами стало тихо. Мужики переваривали услышанное.

Я заметил Нику, которая закончила обход двора и потрусила к столу путника.

Я хотел её перехватить, но она ловко проскользнула между ножками скамьи, запрыгнула путнику на колени и устроилась там, как у себя дома.

Путник удивлённо посмотрел вниз, потом мягко погладил панду за ухом. Ника зажмурилась и подставила шею.

Я нахмурился. Раньше она ни к кому на руки не шла. Держалась рядом со мной, пряталась за пазухой, максимум — сидела на плече. А тут — чужой человек, и она на коленях, будто знакомого встретила.

На краю сознания я ощутил от Ники странное спокойствие и необъяснимое доверие.

Путник тем временем почёсывал панду под подбородком и разговаривал с мастеровыми. Я слушал краем уха про дальние заставы, про лесных тварей, которые всё чаще выходят к дорогам.

Путник допил взвар и поднялся из-за стола. Ника спрыгнула с его коленей и побежала ко мне. Расплатился незнакомец щедро — оставил десять медяков и еще серебряную монету сверх счёта. Направился к лошади и на ходу обернулся ко мне:

— Хорошая у тебя кухня, парень. По дороге нигде так не кормили. Если выстоишь, далеко пойдёшь.

Он еле заметно улыбнулся и сел в седло.

Ника вернулась ко мне и забралась на плечо, как ни в чём не бывало.

— Изменщица, — прошептал я.

В ответ ощутил совершенно бессовестное довольство.

Уважаемый человек высоко оценил вашу кухню.

О вашей таверне идут добрые слухи.

Репутация: +2,5

Уровень таверны: +1,2

Уровень таверны: 79,3 / 200.

Путник уехал. Серебряная монета лежала на столе, поблёскивая на солнце. Я убрал её в кошель и вернулся к работе.

Стоило всаднику скрыться, как в воротах появился мастер Гром с деревянным ящиком в руках. Его кустистые брови были приподняты, а на губах играла довольная улыбка.

— Принимай товар, малец! — объявил он, ставя ящик на стол.

Я заглянул внутрь. Тарелки! Десять штук, простых, глиняных, но ровных, гладких, с аккуратными краями.

— Мастер Гром, вы же говорили, что подмастерье пришлёте… Он ведь так и не приходил.

— Да ну его, — отмахнулся Гром. — Я утром посмотрел на эту драку, когда с охотниками мутузились. Посуды побилось — мама не горюй. Да и сам я пару тарелок смахнул. Вот и подумал, нехорошо оставлять таверну без посуды.

Он помолчал и добавил тише:

— Ну и каша твоя… Знаешь, я утром поел, а потом как начал работать — руки сами собой летали. Такого со мной лет десять не было. Будто молодость вернулась.

Это явно бодрянка и телокреп постарались. Мастеру Грому, с его рангом и опытом, даже микродоза давала ощутимый эффект. Интересно…

Я подозвал Сёму жестом, вручил ему тарелки и распорядился, чтобы он их ополоснул и отнёс порции ждущим.

— Спасибо, — сказал я искренне. — Сколько с меня?

— Да брось, считай, это от меня подарок, — с усмешкой буркнул Гром. — Хоть молодость вспомнил. — Он огляделся. — Обед-то готов? А то я с утра только и думаю про твою стряпню.

— Вы меня выручили, мастер Гром!

— Да ладно тебе, — отмахнулся он. — Ты к людям с душой, вот и они в ответ благодарны.

Я усадил его за стол, поставил полную тарелку новенькой похлёбки и сел напротив. Подождал, пока он попробует.

Гром зачерпнул, подул, проглотил. Зачерпнул ещё и спросил:

— Слушай, а ты где так готовить научился?

— Мария подсказала кое-что. Остальное сам.

Гром хмыкнул и продолжил есть. Я выждал паузу и перевёл разговор:

— Мастер Гром, Сыч мне рассказал, что вы в молодости были практиком воздуха. Это правда?

Ложка замерла на полпути ко рту.

— Вот Сыч, болтун языкастый, — проворчал Гром, но без злости. — Было дело. Да только давно. Сейчас я гончар.

— И что вы почти достигли ранга бессмертного.

— Почти не считается, малец.

— Мне нужен совет. — Я решил идти напрямик. — Я практикую технику Воздушного клинка. Начал три дня назад.

Гром поставил кружку и посмотрел на меня. Впервые за разговор его глаза стали серьёзными, без добродушного стариковского прищура.

— Три дня — это ни о чём, — сказал он. — Стихия воздуха — самая капризная. Порой нужны десятки лет, чтобы добиться хоть какого-то отклика. Да и не каждому дано.

— Так у меня получается, — произнёс я.

— У меня тоже много что получается, но чтобы овладеть стихией, нужно лет пять, не меньше.

— А если я покажу?

Гром хмыкнул — мол, показывай, посмешишь старика.

Я вскочил и направился к рабочему столу. Взял новый кухонный нож и вернулся к мастеру.

— Вот, смотрите!

Я перехватил нож, как учила книга — кисть и предплечье на одной линии. Сосредоточился.

Шу.

Нож предательски остался ножом. Ни искры, ни свечения.

Ещё раз. Вдох, концентрация, выдох.

Шу.

На кромке лезвия мелькнул слабый голубоватый отблеск. На долю секунды нож окутала тонкая воздушная плёнка, едва различимая. Будто марево над раскалённым камнем. И погасла.

Я повернулся к Грому. Старик сидел неподвижно, кружка застыла на полпути ко рту. Глаза его были широко раскрыты.

— А ну, давай ещё раз, — тихо сказал он.

Я повторил. На этот раз оболочка продержалась почти секунду.

Гром помолчал, потом медленно выпрямился и уставился в небо, шевеля губами. Наконец он опустил взгляд на меня и сказал:

— Три дня говоришь?

— Три дня.

Гром медленно опустил кружку и потёр ладонью подбородок.

— Что ж, — сказал он наконец. — Зайди ко мне завтра утром.