ими дугу, запряг и сказал: «Как эта дуга гнется и скрипит, так гнись у колдуна спина и скрипи». Вот невестина колдуна с той поры и закоробило. Приехали домой. Колдуну так тошно и стает. Подходит он к женихову колдуну, да прямо ему и в ноги: «Батюшко, родной, – говорит, – развяжи, Христа ради, и дугу, чтобы я больше не маялся». – «Нет, – говорит тот, – когда ты так сделал, так и пускай тебя коробит всю свадьбу». Так он и не развязал, пока свадьба не прошла.

О чертях

Черти были у Аксиона Парамонова (крестьянина деревни Балахтины Воздвиженской волости). Они родятся из чего-то. Они его-то и мучат: «Давай, – говорят, – работы». Он мучился, коленкам так и притянет к груди. Это было на бисиде[30], годов пятнадцать прошло уж. Он не мог распорядиться; он, значит, опьянел, а они у него работы просили. Пошлет на елке иголки (хвои) считать, а они сосчитают скорехонько; опеть и придут, опеть и просят работы. А опеть пошлет их на осине листья считать, а они скорехонько опеть и сосчитают; на осине-то больше бьются, что-что их листьев меньше, нежели иголок на елке: ветром их сгибает и шевелит. Ну, он потом и отправил их на озеро: «Заливайте, – говорит, – кол» (выше уровня поставленный). Вот они не могли залить-то. Я говорю: «Ведь опеть они скоро сделают и придут». А он говорит: «Нет, уж не скоро придут: пытаться будут сутки-двое». А как опеть придут, он опеть и даст им чурбан осиновый тянуть. Он отсечет его короче на пол-аршина себя[31] и велит им вытянуть с него. Они петаютца сутки, не одни, не могут вытянуть. И опеть просят работы. Он опеть заставит их веревку вить из песку. Опеть сутки-двое петаютца.

Мы видали много раз: он нам казал их (чертей). «Я, – говорит, – сейчас кликну своих ребят, так сейчас и явятся». В избе и на улице видали. Я на веку человек у трех видел эдаких, право страшно: маленькие, востроголовые такие, с кошку-то будут; на двух ногах ходят. (На вопросы: какое лицо у чертей, есть ли рога, копыта? – рассказчик не дал определенного ответа.) Лицо – бог ее знает – я не глядел… ни на какое не похоже лицо… сами голые, черные, руки коротенькие – это вот все равно как у собаки лапа, вот. Я немного и глядел их – страшно было: напустил их целую избу на бисиде; лезут на лавки, на полки, везде. Все девки убежали из избы. Были они (черти) в избе около часа. Все хахали над ним.

В пречистую[32] он (Аксиан Парамонов) был пьян, а я-то не пью. А пошли мы тут в другую деревню, ну всего как с версту, ну да бежит. А мы знаем, что он уж это сделал. На лугу мы видели маленьких свинок множество, как черных кочек; востроухие все, не пищат, ничего… ушки, как у зайчика, – в одно место сложены. Все опять скоро куда-то девались.

Он (Аксион Парамонов) Богу не молился, не гавливал[33] никогда.

Нашей барыне, Прасковье Николаевне, он давал их (чертей): «Возьми, – говорит, – парочку – самчика и самочку. Тебе, – говорит, – с парой веселее будет». – «Нет, – говорит, – мне одного дай». Одного он не дает. Одного возьмешь, так один и будет, приплоду не будет.

Особенно его (Аксиона Парамонова) донимает кривой (черт), покою не дает, все без дела не может быть, все работы просит.

Случается: женщина родит ребенка, и его не могут ни накормить, ни напоить: все просит[34]. Потом человека найдет[35], поворожит – только из зыбки[36] одна вода выльется, а в зыбке останется головенька или чурбачок. Да вот в Пушкине[37] мальчик до десяти годов жил, по караваю зараз хлеба ел. Нашли человека, поворожил – осталась в зыбке одна головенька. Это уж я застал[38], был малолетом[39].

Рассказ

Пошли мы, эта, раз косить с батьком[40]. Батько ушел вперед, а я осталась назади. Замужем-то я жила первый год: ни полей, ни лугов не знала. Батько так ли идет вперед ходко, что я не могу и догнать. Я уж бежала, бежала за ним, да мне уж толенько[41] стало. Я и рыкнула: «Дожидайся». А он мне сказал: «Иди скорее-то». Делать нечего уж мне: я так все поле за ним бегом и пробежала. Ходко уж саосичье[42] пойдет, а он все бежит. Я уж, грешная, молиться стала ему, чтобы потихоньку шел-то. Вдруг кто-то в лесу спросил со смехом: «Кого ведешь-то?» А он как схахает: «Ха-ха-ха, кого ведешь? Параню». Как сказал это слово, так и сделался большой-пребольшой и пошел по лесу, а сам все хахает да ладонями хлопает. Я вижу, что меня леший обвел, и пошла к дому. Иду и сама все по сторонам гляжу, думаю, не увижу ли где батька. К деревне уж стала подходить… Погляжу, а батька уж луг докашивает.

Рассказ о черте

Ловили мы зимой маленьким тагасом[43] по маленьким озерышкам. Вот и приехали на одно глухое озеро[44]. Мужики-то нам тамошние говорили: «Смотри, ребята, ловить-то ловите, да опасайтесь; тут ведь шутить гораздо». А мы ничего и не опасались; по озеру-то ходим, так ревом и ревем. Тоню[45] закинули и вытянули, клюшить[46] стали. И так у нас тяжело идет, так хоть плачь. Думали, что ятва[47] попала. Как вытащили-то матицу[48] всю на волю, да поглядим, так скажи, хоть бы одна живая есть: все виника, полную матицу так и напихал водяной. Хозяин у нас, Ондрий-покойничек, такой шутник был. Он и забранился: «Глухая ты, собака, проклятый черт. Где ты такую охинею и виников-то взял?» Ладили уж совсем с озера уехать, да мужики некоторые отговорили: «Давайте, – говорят, – ребята, ушшо-то[49] тоньку закинемте». Маленько подались вперед от этой тони-то да и закинули. Пока и тони все не вытянули, так все шепотком говорили. И на этот раз тоня тоже тяжело шла. Как дошли до матицы, и навалила сорога (плотва). Насилу уж тогда мы матицу вытащили из воды. Так ведь полная матица и попала тогда сороги.

Рассказ о колдуне

Захотелось одному мужику с лешим знаться. Вот он и пошел к колдуну и рассказал, что ему тоже охота быть колдуном. Колдун и повел его в лес знакомить с лешим-то. Как пришли в лес-от и стали у одной большой ели, колдун-от и говорит мужику: «Смотри, ты, братана, не