алтарю, поцеловал его и перешел к интроиту. Хор запел, голоса поднимались к сводам, латинские слова сливались в единый поток.

Я не понимал практически ничего, но это и не было нужно. Я другой конфессии, как-никак, и пришел сюда просто встретиться с людьми. А участвую во всем этом исключительно для того, чтобы не выделяться.

Потом началось кирие, и прихожане присоединились.

Господи, помилуй. По-гречески, не по-латыни. Древние слова, которым больше полутора тысяч лет.

— Christe, eléison. Christe, eléison. Christe, eléison.

— Kýrie, eléison. Kýrie, eléison. Kýrie, eléison.

Священник повернулся к нам и запел Глорию:

— Glória in excélsis Deo!

Хор и прихожане подхватили:

— Et in terra pax homínibus bonæ voluntátis. Laudámus te, benedícimus te, adorámus te, glorificámus te…

Слава в вышних Богу, и на земле мир людям доброй воли. Хвалим Тебя, благословляем Тебя, поклоняемся Тебе, славим Тебя…

Я пел вместе со всеми. Губы сами произносили слова, которые Чарли Лучано учил ещё ребёнком, в церкви на Сицилии, а потом изредка повторял здесь, в Нью-Йорке.

На меня снова накатило странное чувство, которое уже успело забыться — настолько я свыкся со своей новой ролью. Да и не до размышлений мне было, я пытался выжить и строил бизнес.

Но пришло понимание того, что я нахожусь в чужом теле. И что делаю то, чего никогда не умел, и говорю слова, которых никогда не знал.

После Глории священник прочитал коллекту, молитву дня, потом субдиакон поднялся на амвон и прочитал послание апостола. Латынь лилась ровным потоком, непонятная большинству прихожан, но при этом знакомая. Наверное, для них это воспринималось, как второй родной язык.

Но было интересно, и несмотря на то, что служба длилась достаточно долго, это меня не утомляло.

Потом градуал, пение между чтениями, и наконец Евангелие. Все встали. Священник перешел на левую сторону алтаря, перекрестил книгу, свой лоб, губы и грудь.

— Dóminus vobíscum.

— Et cum spíritu tuo, — ответили мы.

— Sequéntia sancti Evangélii secúndum Matthǽum.

— Glória tibi, Dómine.

Он принялся читать Евангелие, а я уже не слушал, а тупо смотрел на спины людей передо мной. Костелло чуть повернул голову, посмотрел на меня. Анастазия стоял неподвижно, наверное, до этого нас приметил.

А после Евангелия священник произнес короткую проповедь на итальянском, это была единственная часть мессы на понятном языке. Он говорил об испытании, о том, что нам нужно пройти его с достоинством, и тогда мы будем вознаграждены. Мне почему-то подумалось, что он имеет в виду мировой экономический кризис, который уже начался. Вот так вот, однако, даже в церковь экономика проникла.

Потом Кредо, Символ веры:

— Credo in unum Deum, Patrem omnipoténtem, factórem cæli et terræ, visibílium ómnium et invisibílium…

Верую в единого Бога, Отца всемогущего, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого…

На словах «Et incarnátus est de Spíritu Sancto ex María Vírgine, et homo factus est» все преклонили колени. «И воплотился от Духа Святого из Марии Девы, и стал человеком». Я тоже опустился на колени, чувствуя холод каменного пола.

Ну и наконец начался офферторий, приготовление даров. Священник поднял хлеб, потом чашу с вином. Зазвенел колокольчик.

— Sanctus, Sanctus, Sanctus, Dóminus Deus Sábaoth. Pleni sunt cæli et terra glória tua. Hosánna in excélsis. Benedíctus qui venit in nómine Dómini. Hosánna in excélsis.

Свят, Свят, Свят Господь Бог Саваоф. Полны небеса и земля славы Твоей. Осанна в вышних. Благословен грядущий во имя Господне.

Начался канон мессы, самая священная часть. Священник читал молитвы почти беззвучно, склонившись над алтарем. В церкви стояла тишина, только иногда звенел колокольчик.

— Hoc est enim Corpus meum.

Сие есть Тело Моё. Колокольчик зазвенел трижды. Все склонили головы.

Потом он поднял чашу:

— Hic est enim Calix Sánguinis mei, novi et ætérni testaménti: mystérium fídei: qui pro vobis et pro multis effundétur in remissiónem peccatórum.

Сия есть Чаша Крови Моей, нового и вечного завета, тайна веры, которая за вас и за многих прольётся во отпущение грехов.

Я посмотрел на чашу. И мне вдруг подумалось: а сколько крови я пролил сам? Причем не как Христос, во имя отпущения чужих грехов. А ради власти, ради выживания. Но так ли это важно?

Потом были Отче наш и Агнец Божий, а дальше — причастие.

Люди стали выходить из-за скамей и подходить к алтарю, опускаясь на колени перед причастной решеткой. Священник шел вдоль ряда, клал гостию на язык каждому.

Я не пошел. Для этого нужно было исповедоваться, а что я мог сказать священнику? Простите, падре, я согрешил: я убил несколько человек на этой неделе, и планирую убить еще больше?

Костелло пошел, а вот Анастазия тоже остался на месте. Либо у него такие же проблемы с исповедью, либо просто он не считал для себя необходимым делать это.

После причастия священник прочитал заключительные молитвы и повернулся к нам:

— Ite, Missa est.

Идите, месса окончена.

— Deo grátias, — ответили мы.

Он дал последнее благословение и прочитал Последнее Евангелие, пролог от Иоанна:

— In princípio erat Verbum, et Verbum erat apud Deum, et Deus erat Verbum…

И все. Месса закончилась. Люди стали выходить из церкви, у дверей они останавливались, здороваясь друг с другом. Тут же завязались разговоры. Мы в Маленькой Италии, здесь почти все знакомы между собой.

Я же встал чуть в стороне и вытащил из кармана пачку сигарет, сунул одну в зубы. Парни сами ко мне подойдут, не так уж и важно видеть их самому.

Но все должно было оказаться логичным. Мы не назначали друг другу никаких встреч, мы просто посетили мессу и увиделись там случайно. В нашем районе и в самый обычный день.

Может быть, начать регулярно посещать церковь, чтобы меня там видели? И жениться? Это тоже важно. Поменять немного общественное мнение о себе, особенно с учетом того, что я скоро собираюсь начать активно заниматься благотворительностью.

Может быть и разумный ход.

А еще можно использовать священников. Не то чтобы я собираюсь баллотироваться на выборы или что-то такое. Но если мне потребуется пропихнуть своих кандидатов на важные места — это может оказаться вполне себе полезным.

Первым ко мне подошел Костелло, он пожал мне руку.

— Не знал, что ты ходишь в церковь, — сказал он.

— Несколько лет уже не был, — пожал я плечами. — Но могу сказать то же самое про тебя.

— Я каждое воскресенье хожу с женой, вон она, — он кивнул на группу женщин, среди которых стояла и Лоретта. — Сперва она меня таскала, а потом я подумал, что это,