Но с другой стороны, Чарли в действительности спас его жизнь.

У Массерии заболела голова. Кому вообще в этой ситуации можно верить? Как же все это тяжело.

Он потер лицо руками. Устал, плохо спал — все время прислушивался к звукам за дверью.

— Ладно, иди, — наконец сказал он. — Держи меня в курсе. И найди Лучано, он ведь тоже скрывается наверняка. Я хочу с ним поговорить.

— Босс, но ему нельзя сюда приходить…

— Тогда найди мне его номер! — рявкнул Джо-босс. — Я позвоню ему вечером.

— Хорошо, босс, — ответил Стивен, поднялся и направился к двери. Но вдруг остановился, обернулся. — Босс. Пожалуйста, будь осторожен с Лучано. Я ему не доверяю.

— Я тебя и в первый раз слышал! — Массерии было все сложнее держать эмоции при себе, они прорывались наружу. — Все, иди!

Паппалардо вышел. Массерия подошел к двери, запер ее, вернулся к столу. Паста совсем остыла, но он все равно доел ее, потом бросил жестяное ведерко в раковину — позже помоет.

Маранцано, Лучано, Паппалардо, Рейна… Мертвые Валли, Минео и Ферриньо. У Массерии болела голова от всего этого.

Нужно подождать. Посмотреть, как дальше будет развиваться ситуация. Если Лучано верен, то он наверняка попытается убрать Маранцано еще раз. И если у него получится, то он поможет выиграть эту войну.

А если он предатель, то рано или поздно он все равно себя выдаст.

Массерия прошел во вторую комнату, лег на кровать, закинув руки за голову, и закрыл глаза. Поспать. Хотя бы немного поспать.

Глава 4

Тем же вечером Лански устроить встречу нам банально не смог. У Костелло оказались свои дела — он вел карточную игру где-то в Маленькой Италии, а Анастазия как раз принимал очередную поставку полулегального груза. А я не был им боссом, чтобы они бросили все дела и отправились на встречу со мной. Да и мне не хотелось отрывать их от бизнеса.

Именно поэтому мы договорились встретиться на следующий день. На мессе.

Мне ни разу не приходилось бывать на католической мессе, но вот придется. Наверное, это должно быть по-своему красиво. Я не отличался особой религиозностью в прошлой жизни, но стабильно ходил на Пасхальные и Рождественские службы, да иногда заходил в небольшую церковь на Кушелевской, когда бывал в Санкт-Петербурге по своим делам. Новую совсем, белую, с большими окнами.

Старая Церковь Святого Патрика же, которая располагалась между Мотт-стрит и Малберри-стрит, повидала немало. Ее построили еще в начале прошлого века, а потом перестроить успели в сороковых, вроде как. А потом она еще и сгорела, и ее пришлось восстанавливать с нуля.

Потом она станет большой достопримечательностью Нью-Йорка, но сейчас это самая обычная приходская церковь.

И народа было много, очень много — тут ведь не было волны пропаганды против религии, как у нас в России. Тогда православие практически убили, а когда рухнул коммунизм — его место заняли нумерологи, гадалки и разные шарлатаны. Лучше бы домохозяйки моего времени, вместо того чтобы натальные карты рассчитывать и гороскопы слушать, в церковь ходили бы. Не знаю, была ли бы от этого польза, но вреда точно было бы меньше.

Похоже, что воскресная месса в Маленькой Италии собрала всех: торговцев, докеров, домохозяек с детьми, стариков. Было и несколько наших друзей, которых я узнал, но никого из команды Паппалардо или тех, кто работал лично на Массерию, тут не оказалось. Они попрятались из-за уже вовсю идущей войны.

Женщины с покрытыми головами, мужчины наоборот, снимали шляпы. Куча людей.

И внутри храма оказалось неожиданно приятно: пахло ладаном, свечным воском и старым деревом.

Я занял место в задней части собора, присел на лавку. Огляделся, ища знакомые лица. Костелло сидел впереди через несколько рядов от меня, рядом с ним была женщина, видимо его жена, Лоретта, хотя мы с ней знакомы не были. Анастазия же устроился слева, ближе к боковому нефу. Он был один.

Хорошо. Они пришли.

Зазвонил колокол и все поднялись со своих мест. Из ризницы вышла процессия: алтарные мальчики в белых стихарях, а за ними шел священник в зеленом облачении. Сегодня обычная воскресная месса, никаких праздников, так что закончится она быстро.

Священник поднялся к алтарю, поцеловал его и повернулся к нам спиной. Кажется, такая месса называлась тридентской, и священник должен стоять лицом к востоку, лицом к Богу. И он как бы ведет за собой паству. Не развлекает ее, как это происходит в протестантских храмах, а служит.

Он начал произносить слова молитвы у подножия алтаря, и его голос эхом неожиданно мощно разнесся под сводами.

— In nómine Patris, et Fílii, et Spíritus Sancti. Amen. Introíbo ad altáre Dei.

Алтарный мальчик тут же ответил ему:

— Ad Deum qui lætíficat juventútem meam.

К Богу, который радует мою юность. Я помнил эти слова благодаря памяти Лучано, пусть он и не ходил в церковь очень давно. Но в детстве на Сицилии его водили туда каждые выходные. Поэтому его тело помнило, когда вставать, когда садиться, и когда креститься.

В той, прошлой жизни я посещал церковь, где читали на церковнославянском. Один раз зашел на службу греко-католической церкви, и удивился, что там вели службу на украинском. Это мне уже совсем странно оказалось.

Священник читал псалом, чередуясь с мальчиком. Потом ударил себя в грудь и произнес конфитеор, исповедание грехов.

— Confíteor Deo omnipoténti, beátæ Maríæ semper Vírgini, beáto Michaéli Archángelo, beáto Joánni Baptístæ, sanctis Apóstolis Petro et Paulo, ómnibus Sanctis, et vobis, fratres: quia peccávi nimis cogitatióne, verbo et ópere…

Исповедуюсь Богу всемогущему, блаженной Марии Приснодеве, блаженному Михаилу Архангелу, что согрешил помышлением, словом и делом.

Он трижды ударил себя в грудь.

— Mea culpa, mea culpa, mea máxima culpa.

Моя вина, моя вина, моя величайшая вина.

И я неожиданно для самого себя подумал о том, сколько грехов я успел навесить на себя в новой жизни. Я поставлял людям медленный яд — алкоголь, врал и врагам и друзьям, предал Дженовезе, отправив его на смерть. А главное — убийства. Вчера из-за меня погибли три человека, до этого я убил еще нескольких на той ферме, пусть они и пытались убить меня. До этого застрелил самого Вито. И это только за последние семь дней.

Интересно, если Бог есть, есть ли прощение для таких, как я?

Не думаю. Но еще хуже, пожалуй, будет нарушить омерту. Клятву, которую я давал, когда в моих руках горел образок святой Марии Гваделупской.

Священник продолжал мессу, поднялся по ступеням к