выживание зависит от того, чтобы никогда больше его не видеть. Трудно, конечно, но надо подходить к этому практично. Чем быстрее они расстанутся, тем скорее она привыкнет к его отсутствию, тем скорее свыкнется с этим мучительным отстранением от него. Пусть они попрощаются как друзья: она пожмет Ферайну руку, поблагодарит его и будет радоваться, что вообще знала его.

– Ты расстроена, – прошептал Ферайн. – Почему? Это из-за отца?

Хуже и глупее всего было то, что какая-то часть ее хотела, чтобы разлука не состоялась. Это противоречило всем разумным доводам, но когда Винола предположила, что связь может быть постоянной, тихий предательский голосок в голове Карис прошептал: «Разве это плохо?» На долю секунды она почувствовала облегчение. Затем ей стало стыдно – она знала, что заточение причиняет Ферайну неудобства, знала, что он хочет вернуть собственное тело, и если Сабастер отзовет ее, пока они связаны, она обречет на муки их обоих. Не говоря уже о том, что власти Торайга немедленно обнаружат действующую привязку и запретят ей въезд, независимо от подлинности документов.

Так нельзя. Она потеряет его, как и всех остальных. Другого выхода не было.

– Это из-за меня? – спросил Ферайн.

Его беспокойство пронзило ее, словно иголка. «Да. Из-за тебя». Карис отвернулась к окну.

– Я в порядке, – беззвучно прошептала она.

– Ты можешь мне рассказать. Я хочу, чтобы ты это сделала.

«Я в порядке», – молча повторила она.

Хотя Ревин и обещал, что поездка будет недолгой, сумерки уже сгустились, перейдя в ночь, прежде чем виляйка замедлила ход. За все время поездки отец Ферайна ни разу не посмотрел в сторону Карис и не заговорил с ней. Его молчание таило в себе осуждение, оно камнем висело в воздухе. Ферайн пару раз пытался его разговорить, но Ревин отвечал коротко и ровным невозмутимым тоном. Они остановились в парке у края плато, долина за ним была скрыта стеной высоких вечнозеленых деревьев.

Перемещения Карис не заводили ее в этот район города, но Ферайн четко знал, где они находятся. Он казался раздраженным, его голос прозвучал резко:

– Почему сюда?

Ревин толкнул дверцу. Он сошел с виляйки и направился к деревьям.

– В качестве напоминания, – ответил он.

Карис последовала за ним. Звуки Элудии здесь были странно приглушены. Всего несколько минут назад они миновали торговый район с ресторанами и барами, но в лунной тени парка музыка и смех превратились в отдаленный гул. Незнакомые ночные птицы щебетали в ветвях, мелодично перекликаясь, и звенели цикады. Тропинка, по которой шел Ревин, вилась сквозь высокую траву, словно выложенная из цельного камня глубокого темно-синего цвета с более бледными прожилками полупрозрачных кристаллов. Сквозь полумрак Карис мельком увидела движущиеся фигуры, быстрые, словно рыба в реке.

– Ночные Пути, – пояснил Ферайн, проследив за ее взглядом. – Они проходят через весь старый сектор. Амбавар проложил эти тропы собственной кровью, они нерушимы. Если ты заблудился, они приведут тебя домой. Если два человека ищут друг друга, их пути сойдутся. Поэтому их еще называют Дорогой Влюбленных – она приведет тебя туда, где в тебе нуждаются.

Она слегка улыбнулась.

– Вам с Илешей пригодилось?

– И не раз.

Впереди Ревин оглянулся с ноткой нетерпения. Карис ускорила шаг, чтобы догнать его. Чистый, резкий и прохладный воздух пах зеленью, словно из веток выжали сок. За линией вечнозеленых деревьев плато круто уходило вниз, и Карис впервые заглянула в чашу долины. У нее перехватило дыхание.

Сооружение частично погрузилось в землю, но все еще возвышалось как минимум на двести футов над дном долины и пело, не издавая никаких слышимых звуков, но Карис все равно услышала их – чистая, нежная мелодия, пронизывающая темноту и проникающая в ее голову. Не голос, не струнные, не флейты, не вибрирующие клавиши, а музыка, не оформленная, чувство, скрытое за нотами. Волосы встали дыбом. Несколько секунд она даже не понимала, что перед ней.

– Удивительно, правда? – сказал Ревин.

Поющий Полумесяц излучал собственное неземное сияние, проливая шелковистый свет на луг из черных цветов у его подножия, на древние кизилы, цветущие белым кольцом вокруг него. Казалось, он был создан из прозрачной сверкающей воды, постоянно падающей, и сквозь светящийся серп двигались призрачные, незримые фигуры, рассеивающиеся и появляющиеся вновь. Это зрелище наполнило Карис необъяснимой тоской.

– Поперечный разрез артерии Единой. – Ревин смотрел вниз, на долину. – Во всем мире нет места к ней ближе – самый драгоценный дар Амбавара.

Карис отвела взгляд, и пение внутри нее стихло. Тело сделалось легким и неустойчивым. Она выдохнула.

– Зачем ты сюда нас привел? – прямо спросил Ферайн.

Ревин, казалось, не удивился и не обиделся на вопрос сына. Он подошел к краю плато и остановился. Тень Карис сократила расстояние до него.

– Просто скажи мне, – сказал он. – Потому что, если хочешь что-то доказать…

– Мне нужно, – Ревин говорил нарочито медленно, – чтобы ты вспомнил, частью чего являешься.

Тень усмехнулась.

– Что ты презираешь, от чего отворачиваешься…

– Что заставило мою мать спрыгнуть с крыши? – голос Ферайна был язвительным и таким холодным, каким Карис его еще никогда не слышала. – Не нужно напоминать мне о дарах Амбавара. Я при всем желании не смог бы о них забыть.

Ревин сцепил руки за спиной. Стоя в одиночестве, он выглядел странно хрупким.

– История имеет цену, – сказал он. – Мы не всегда вольны решать, кто ее платит.

– Да что ты говоришь.

– Ферайн, Жосель мертва, и я оплакиваю ее, но это не умаляет твоего дара. Ты живая память об Амбаваре и о ней.

Тень Карис исказилась.

– Я тебе не экспонат в коллекции.

– Ну что ты как маленький. Я говорю, что у тебя есть обязательства – перед твоим наследием и Вареслией, – которые важнее твоих личных обид.

– О, обяза-а-ательства? – протянул Ферайн. – И что это, интересно, за обязательства?

– В силу твоего происхождения…

– Раскрыть убийство представителей посольства? Разве я не идеальный номинальный лидер для твоего крестового похода? Выживший, потомок Амбавара, вернувшийся, чтобы обрушить божественное возмездие на мерсийских отступников. Ты так думал?

Лицо отца помрачнело.

– В силу твоего происхождения у тебя есть обязанности.

– Знаешь, когда я увидел тебя на станции, я подумал: «Может быть, ему не все равно», – рассмеялся Ферайн. – «Впервые в жизни, возможно, мой отец действительно беспокоится обо мне». Мне следовало бы догадаться. Ты всегда думал только о дурацкой имперской идее.

Голос Ревина стал хриплым: четким, сдержанным и полностью лишенным тепла.

– Меня поражает, что ты до сих пор не изменился, – сказал он. – С самого детства ты всегда требовал, требовал, требовал, ни на секунду не задумываясь, чего стоит твой эгоизм. Никакого понимания бремени, долга или жертвенности –