их них не прикрыт бронёй, и срезала таких длинными очередями – пули рвали ноги и грудь овцебыков, заставляя тех валиться на землю. С их спин словно горох из худого мешка катились кажущиеся такими мелкими на фоне здоровенных зверей люди.

И тут всё кончилось – одним махом, как отрезало. На нас обрушилась тишина, даже выстрелов своего пулемёта я больше не слышал, и потом машинально отпустил спусковой крючок. РП-10 перестал биться в моих руках, и лишь тогда я понял, что несмотря на звенящую тишину оружие были вполне исправно и продолжало вести огонь.

- Проскочили, - произнёс я, и тишина разбилась словно лёд, и я ухнул под него – в чёрную бездну беспамятства.

Глава тридцать четвёртая. Сквозь Завесу

Прозекторский стол холодит спину – удивительно неприятное ощущение. Лишь раз мне доводилось испытывать его прежде, и теперь оно нравилось мне ничуть не больше. Сколько же электричества они тратят, чтобы так осветить комнату, чтобы в ней не было даже намёка на тени. А ведь электроэнергия, перебоев с которой в Аурелии после войны вроде не было, стоит очень недёшево. Но те, кто собрались вокруг моего стола, явно могут себе позволить такие траты – и даже куда большие.

Я отчётливо видел Оцелотти, он стоял примерно посередине стола, и не узнать его фигуру, закутанную в длинный плащ с пелериной, было бы сложно. Он то и дело тёр подбородок длинными пальцами левой руки и старался не глядеть на меня. Второго, хорошо видимого человека, я не знал, он выглядел странно – сомневаюсь даже, что это человек. Затянутый в плащ химзащиты, словно оказался в самой гуще газовой атаки, с противогазом на лице, он как мне показалось даже не стоял на полу, а висел над ним, едва касаясь кончиками пальцев, словно марионетка в руках не особенно ловкого кукольника. Третий же стоял чуть ближе, и я видел лишь его торс, затянутый в форму без знаков различия, даже не особенно понятно чью именно, как мне показалось, коалиционную, но голову бы на отсечение за это не дал.

Тем более что голова моя раскалывалась так, будто по ней врезал совершенно безрукий палач, и вместо того, чтобы отсечь её, раскроил мне череп своим тупым мечом. Говорят, есть такие палачи, кто, прежде чем умертвить свою жертву, наносят ей несколько несмертельных, но заставляющих страдать ударов – всё на потеху публике, конечно. Хорошо, что у нас давно уже принято рубить голову гильотиной, без всех этих садистских штучек.

- Он приходит в себя, - раздался глухой голос, который мог принадлежать лишь человеку в противогазе.

- Он слышит нас? – раздался у меня над головой голос третьего. Очень знакомый голос.

- И видит, - ответил человек в противогазе.

- Может, ввести ему ещё дозу? – спросил Оцелотти, глянув на третьего, но тот, судя по шороху одежды, отрицательно покачал головой.

- Он больше не выдержит, - поддержал его человек в противогазе. – Аквавит и обезболивающее хуже действуют на него, тем более сейчас, когда он выходит из искусственной комы.

- Он всё равно ничего не запомнит, Адам, - бросил ему третий. – Придёт в себя, и мы начнём имплантацию.

- Ты уверен? – спросил у него Оцелотти. – Ты же видишь, его организм сопротивляется любой магии…

- Мне хватит сноровки и таланта, Оцелот, чтобы провести имплантацию воспоминаний и пересадку личности, - перебил его человек в противогазе. – Это воспоминание я просто купирую, словно его не было некогда.

- В твоих сноровке и таланте никто не сомневается, - заверил его третий. – Но ты сам видишь, как его тело сопротивляется магическому воздействию. Ментальному в том числе.

- Только самому грубому, - отрезал тот. – Прежде его били со всей силы, я же буду наносить тонкие разрезы и имплантировать в них нужные воспоминания и черты.

- И никто не заметит подмены? – покачал головой Оцелотти, бывший тут, похоже, главным скептиком.

- Только те, кто и так всё знает, - заверил его третий.

Тут я сумел немного повернуть голову, и увидел его лицо. Он как раз посмотрел прямо на меня. Это было удивительно знакомое лицо – лицо моего спасителя, и не только…

***

Первым, кого увидел был Чёрный змей. Он стоял, склонившись над моей койкой и тряс меня за плечо.

- Долго я… - прохрипел я пересохшим горлом, и явно предвидевший это Змей протянул мне кружку. Я жадно напился, но от второй отказался, и смог уже спросить нормально: - Долго я провалялся?

- Шесть часов, - ответил Змей. – Мы все спали это время, сил не осталось даже на ремонт.

- А сейчас?

- Шрам и Княгиня работают вместе с охранниками Дюкетта, латают обшивку в основном. Ворон в лазарете, ему крепко досталось в конце – башенки у нас теперь нет, как и крупнокалиберного пулемёта. Нас накрыли перед самой завесой, зашли с тыла, Ворон поливал их длинными очередями, но они сумели дать слитный залп из нескольких магострелов. В общем, пулемёт превратился в бесполезный кусок железа, но спас жизнь Громиле, приняв на себя основную силу удара. У Шрама ладони обгорели, Гаст обработал их и вколол аквавит, так что Шрам вполне может работать.

- Остальные в порядке?

- Более-менее, - развёл руками Змей. – Устали сильно, вымотаны, но на ногах держимся.

Я понял, что несмотря на шесть часов сна тоже способен в лучшем случае держаться на ногах – слишком дорого нам стоил рывок к Завесе. Да и сон здесь был не лучшим, обычно шесть часов подряд были роскошью даже в мирное время, но сейчас отдохнуть как следует не удалось даже за это время. Однако дольше валяться нельзя, командир не может позволить себе леность, он должен работать наравне с остальными, таков непреложный закон. Многие офицеры, особенно из старинных аристократических родов, что шли на войну со штатом слуг, этого не понимали, и очень быстро теряли всякий авторитет среди товарищей и собственных солдат.

Пришлось буквально вытаскивать себя из койки и шагать следом за Змеем, а после долго работать. Мы латали обшивку запасными листами из багажного отделения, изведя две трети запаса. Потом я осматривал то, что осталось от башенки и вместе с Волчицей мы прикидывали получится ли поставить здесь пулемёт Громилы ворона. В итоге пришли к выводу, что ничего из этой затеи не выйдет и проще