Эсме в немом изумлении смотрела, как старуха, легко, словно кузнечик, перепрыгивала с камня на камень, пересекая ручей. Оказавшись на берегу, старуха тряхнула своими тряпками, заменявшими ей одежду, и трижды ударила посохом в землю. Потом заковыляла туда, где Эсме стояла, разинув рот от изумления. Откуда она взялась?

– Кто ты, старая женщина? – осторожно спросила Эсме. Старуха промолчала, продолжая приближаться необычной подпрыгивающей походкой, размахивая посохом и громко пыхтя.

Волосы у нее свисали как змеи, сплетшиеся в клубок, из них торчали обрывки листьев и веточки. Сморщенное лицо напоминало высохшее яблоко, морщины и складки кожи казались бронзовыми, выжженными солнцем, загрубевшими от ветра.

Когда женщина двигалась, Эсме казалось, что она слышит, как постукивают ее кости; она представлялась такой же старой, как скалы в основании холма.

– Кто ты? – повторила вопрос Эсме.

Ведьма помахала перед ней дрожащей рукой, больше похожей на лапу зверька. Рука была почерневшей, с длинными когтями. Пахло от старухи дымом и грязью.

– Скалы и холмы, быстрая вода мне дом и очаг. Я – дочь Орфея. – Она усмехнулась злобной, беззубой улыбкой. Только сейчас Эсме заметила запавшие глазницы, где когда-то были глаза. Старуха была совершенно слепа.

– Ты живешь здесь... в этой лощине?

– Ты сказала. Так и есть. А теперь ты ответь мне: какого лешего ты вперлась в мой дом?

– Я? Меня зовут Эсме. Я не хотела тебя беспокоить. Услышала, как лошадь... – Она повернулась и заметила, что Рив успокоился и теперь стоял, наблюдая и осторожно кивая головой, словно завороженный. – Не хочу больше тебя обременять. Сейчас уйду.

– Ишь ты, уйдет она! Даже не думай, пока я не посмотрю, что там у тебя за знак?

Старуха протянула руку, оперлась подбородком на посох и застыла. Теперь она напоминала корявое дерево, выросшее на старом пне. Рваная одежда развевалась на ветру, шелестя, как листья.

– Нет у меня никакого знака, – сказала Эсме, лихорадочно пытаясь понять, что имела в виду старуха. Сердить ведьму ей категорически не хотелось. Она уже поняла, что имеет дело с ведьмой, это они называли себя дочерьми Орфея. О них говорили, что они мудры сверх меры и могущественны. – Но я рассчитываю на твое благословение, если в следующий раз приду в твое святилище.

Ведьма расхохоталась, и Эсме увидела, что у нее остались во рту лишь два потемневших зуба. Смех старухи звучал так, словно в пустом горшке перекатывались горошины.

– Не будет тебе моего благословения, покуда не совершишь благородного поступка.

Эсме вздрогнула, услышав от старухи слово «благородный». Уж очень оно не вязалось с ее видом.

– И какого же поступка ты от меня ждешь? – подозрительно спросила она.

– А поймай-ка кролика вон там, в кустах. И хорошо бы его зажарить, так вкуснее. – Старуха ткнула узловатым пальцем в заросли на берегу. Там действительно что-то копошилось, словно зверек застрял в плотных ветвях боярышника.

– Хочешь, чтобы я приготовила тебе еду? Это и будет тот поступок?

Эсме идея не понравилась, ей нужно спешить. Стало небезопасно, враг бродит по холмам, нападает на селения. Два раза она уже встретилась с ним, и к третьей встрече вовсе не стремилась. Лучше бы ведьма потребовала бы отдать ей что-то ценное. Тогда бы она могла идти дальше. Но ничего ценного у Эсме не осталось и, кажется, старуха это знала.

– Ладно, – медленно сказала она и неохотно пошла за кроликом. У нее даже мысли не было, что кролик – выдумка старухи. В шипастых кустах дергалось что-то живое.

Дочь Орфея повернулась и пошла за ней. Морщинистое лицо исказилось в хитрой гримасе. Она что-то бормотала себе под нос и уселась на ближайший камень.

Эсме без труда поймала кролика. Осторожно просунув руку, она вытащила его за уши. Крошечное сердце зверька бешено колотилось. Он в ужасе выгнулся, рванулся и она его не удержала. Эсме смотрела, как он скачет, думая о том, что провалила задание и теперь навлечет на себя недовольство ведьмы. Но кролик успел сделать всего два прыжка, а потом рухнул замертво. Эсме подбежала к нему и схватила. Сердце кролика не билось.

Кинжалом она отрезала голову, спустила кровь, повесила на ветку, а сама тем временем отправилась за дровами.

Костер потрескивал, выпотрошенный кролик жарился на вертеле. Эсме подошла к провидице и сказала:

– Еда скоро будет готова. И я нашла тебе яблоко, оно подходит к мясу. – Яблоко она заботливо очистила и нарезала кубиками в деревянную миску. Толи приторочил за седлом мешок с кухонной посудой. Рукояткой кинжала она размяла яблоко в кашу.

Ведьма молча пересела ближе к огню. Эсме сходила к ручью и налила воды во вторую миску.

– Возможно, дочь Орфея захочет вымыть руки перед едой, – смиренно сказала Эсме, держа миску перед собой.

Старуха царственно кивнула, изящным жестом опустила руки в миску и потерла ладони друг о друга. Вода стала мутной от грязи. Старуха вытерла мокрые руки о грязную одежду и улыбнулась.

Эсме принесла ей еще одну миску с водой, сняла готовое мясо с вертела и нарезала его полосками, потом порубила на мелкие кусочки.

– Ваша еда, моя госпожа, – с поклоном сказала Эсме. Ведьма приосанилась и взяла миску.

Эсме отошла, чтобы не смотреть, как старуха с явным удовольствием уплетает мясо, то и дело облизывая пальцы и причмокивая губами. Разделавшись с миской, она потребовала добавки. Эсме присела рядом с ней. Солнце стояло почти в зените, тени укоротились, а старуха все еще сидела у огня. Эсме обхватила колени руками и решила, что дождется окончания обеда во что бы то ни стало.

Наконец, старуха наелась. Она поставила миску на землю рядом с собой и поднялась, громко хрустя составами. Встряхнулась и встала перед Эсме, опершись на посох. Движения ее были настолько уверенными, что Эсме поняла: старая женщина внутренним зрением видит не хуже, чем другие обычным. Она вздрогнула от мысли, что глаз старуха лишилась, скорее всего, еще в детстве. Иначе такой дар не развить.

Дело сделано искусно,

Благородно и умело.

И рукам не помешали

Пальцы в перстнях дорогущих.

Так что ты, моя голубка,

Помнишь дом свой королевский,

А раз так, то ты – принцесса,

И родитель той – король.

Эсме ахнула. Ведьма всё сказала правильно, но Эсме поразило, что ее тайна так быстро станет известна.

– Ты много видишь, жрица, даже