Не знала, нужно ли в этом мире кланяться очагу, благодарить его или просто не делать глупостей.

Она выбрала последнее.

Пальцами брать золу не стала. Взяла маленькую деревянную ложечку с подноса, набрала ею немного светло-серого пепла у самого края очага и аккуратно коснулась им ленты. Та не вспыхнула, не засияла, не превратилась в чудо. Осталась полоской ткани с неровным серым следом.

Каорель негромко усмехнулся.

— Впечатляет.

Мивель нахмурился.

— Не смейтесь над Се-ной.

Регент перевёл на него взгляд.

— Я никогда не смеюсь над наследником, Ваше Высочество.

— Вы смеялись не надо мной.

— Значит, вы уже различаете такие тонкости?

Мивель открыл рот, но не нашёл ответа. Он растерялся, а растерявшись, снова попытался спрятать золотую чешуйку в кулак.

Яссена повернулась к Каорелю.

— Он различает больше, чем вы думаете. Просто взрослым удобнее считать, что дети ничего не понимают, пока не начинают повторять их слова.

На этот раз Рейвард бросил на неё короткий взгляд. Не запрещающий, но предостерегающий. Яссена поняла: ещё шаг — и разговор снова станет не о Мивеле, а о её дерзости.

Она подошла к порогу сбоку, как у окна. Положила ленту не на тёмную полоску, а рядом, чуть наискось. Потом протянула второй конец Мивелю.

— Держи, если сможешь.

Мальчик осторожно взял ленту. Его пальцы дрожали.

— А если она укусит холодом?

— Тогда отпустишь. Это не испытание. Это просто проверка.

Он кивнул.

Яссена опустила свой конец ленты к полу. Зола на ткани вдруг стала светлее, будто внутри каждой пылинки проснулась крохотная искра. Тёмная полоска у порога дрогнула, но не отступила. Наоборот, вытянулась тонким язычком к Мивелю.

Рейвард шагнул вперёд.

— Не надо! — выдохнул мальчик.

И король остановился снова.

Вот это Яссена запомнила. Не как придворный жест, не как милость, а как первую неловкую попытку отца не ворваться в страх сына силой.

— Мивель, — тихо сказала она, — посмотри на Искру.

Мальчик опустил взгляд к деревянной птичке.

— У неё крыло сломано.

— Но ты говорил, она всё равно летает.

— Когда никто не смотрит.

— А если сегодня смотрит только тот, кто хочет ей помочь?

Он задумался. Совсем по-детски, с нахмуренным лбом и чуть приоткрытыми губами. Потом поднял Искру на ладони так, чтобы обломанное крыло было видно.

Золотая чешуйка коснулась дерева.

Пламя в очаге ответило сразу, но не всплеском. Оно стало высоким и ровным, как свеча в безветренной комнате. Свет протянулся по полу, коснулся золы на ленте, и тёмная полоска у порога вдруг сжалась в узелок.

В этом узелке что-то блеснуло.

Яссена поддела его краем ложечки и осторожно перевернула.

На ковре лежала крошечная чёрная пуговица. Обычная на первый взгляд. Такие пришивали к дорожным плащам, рабочим курткам, плотным шторам. Только в середине у неё было не две и не четыре дырочки, а один узкий прорез, похожий на закрытый глаз.

— Ещё один предмет, — сказал Рейвард.

Его голос стал ниже.

Тивира побледнела. Но не так, как человек, который впервые видит опасную находку. Скорее так, как человек, который понимает: чужая тайна выходит на свет слишком быстро.

Каорель, наоборот, смотрел спокойно.

Слишком спокойно.

— Пуговица у порога, глаз в шторе, испуганный ребёнок и кормилица, которая внезапно понимает, где искать, — произнёс он. — Ваше Величество, картина становится всё любопытнее.

Яссена почувствовала, как смысл его слов разворачивается, словно тонкая удавка. Он не отрицал находки. Ему и не нужно было. Гораздо выгоднее было связать её с ней.

Она сама просила ленты. Она сама нашла первый предмет. Она сама указала на второй. Она была бывшей кормилицей, которую должны были выгнать. Она очнулась после падения и стала вести себя иначе. А теперь рядом с ней очаг отвечал наследнику.

Да, во дворце такую историю можно было повернуть против неё за три фразы.

Мивель понял не всё, но почувствовал опасность.

— Се-на не ставила, — сказал он быстро.

— Откуда вы знаете, Ваше Высочество? — мягко спросил Каорель.

— Знаю.

— Дети часто уверены в том, во что хотят верить.

Мальчик покраснел, и Яссена поняла, что ещё немного — он заплачет. Не громко, не с криком. Просто сломается от беспомощности, потому что взрослый говорит красиво и неправильно, а ребёнок не умеет победить красивую неправду.

Рейвард смотрел на регента.

— Довольно.

— Я лишь стараюсь защитить королевский дом от поспешных выводов.

— Тогда начните с того, что не обвиняйте женщину, которая за одно утро нашла в комнате наследника больше, чем вся детская башня за много дней.

Каорель склонил голову.

— Как прикажете.

Слова были покорными. Улыбка — нет.

Яссена завернула пуговицу во вторую салфетку. Теперь на столе лежало два свёртка: треснувший стеклянный глаз и чёрная пуговица с узким прорезом. Два маленьких предмета, из-за которых большой дворец вдруг стал похож на дом, где в стены пустили чужой сквозняк.

— Теперь мы можем идти? — спросил Каорель.

— Мивель, — сказал Рейвард, не глядя на регента, — ты готов?

Мальчик посмотрел на Яссену.

Она не ответила за него. Только чуть кивнула: я рядом, но решение твоё.

Мивель вдохнул, расправил плечи и сказал:

— Да. Если Се-на рядом. И Искра.

— Тогда идём, — произнёс король.

В коридоре их уже ждали.

Яссена поняла это по тому, как резко выпрямились слуги у стен и как быстро разлетались шёпоты, не успев стать словами. Весть о том, что изгнанную кормилицу не только оставили во дворце, но и ведут рядом с наследником на совет, явно успела обогнать их на несколько переходов.

Детская башня выпускала их неохотно.

Такое ощущение появилось у Яссены почти сразу. Круглая дверь за спиной закрылась мягко, но каменный коридор впереди тянулся слишком длинным, слишком узким, с высокими окнами, где серый день казался выцветшей тканью. На стенах висели старые гобелены: драконы, гнёзда на горных уступах, женщины с чашами огня, дети с золотыми ладонями. Красиво. Дорого. Холодно.

Мивель шёл между Яссеной и Рейвардом.

Не совсем между ними, конечно. Придворный порядок не позволил бы кормилице идти вровень с королём. Рейвард двигался на полшага впереди, Каорель рядом с ним, Тивира чуть позади, а Яссена формально держалась ближе к Эмме. Но маленькая рука Мивеля всё равно нашла её пальцы, и никто не велел отпустить.

Она чувствовала, как он считает шаги.

На каждом седьмом пальцы сжимались. На каждом десятом он переводил взгляд на окна. Перед каждым поворотом чуть замедлялся. Это был не каприз и не слабость. Это была карта страха, выученная ребёнком в собственном доме.

Яссена наклонилась к нему.

— Поворот страшнее прямого коридора?

Он удивлённо посмотрел на неё.

— Там не видно, кто впереди.

— Тогда будем смотреть на отражения.