член — специально, чтобы я видела — и говорит: «Увидимся, пышка».

«Гандон!» — вот, что я тогда подумала. А еще… Еще думала, что он очень секси.

Я ещё не знала, что это «увидимся» перевернёт всю жизнь.

Потом был Дима. Измена. Еще одна тощая блондинка, но уже в моей постели. Разбитое сердце и пустота.

И вдруг — сообщение.

«Привет, седьмой размер. Хочешь похудеть к свадьбе? Спроси меня как».

Придурок! Но…

Смотрю на себя в зеркало. На корсет, на грудь, на талию.

Уже не хочу худеть.

И не получится.

Улыбаюсь. Провожу пальцем по обручальному кольцу. Оно блестит, переливается в полумраке.

Как он надевал его...

Мой горец!

Следующее воспоминание.

Свадьба.

Особняк с колоннами, весь в огоньках. Гости в шоке — такого ещё не видели. Потому что это был замес: московский шик и кавказское безумие в одном флаконе.

В какой-то момент распахиваются двери, и влетает ансамбль «Дарганти». В черкесках, с кинжалами, с диким драйвом. Они начинают лезгинку, и весь зал просто выпадает в осадок.

А Дагир... Он срывается с места, выбегает к ним и начинает танцевать. В свадебном костюме, счастливый, бешеный, красивый. Я смотрю и не могу оторваться. Он танцует так, будто сейчас завоюет весь мир. И меня заодно.

Потом подбегает ко мне, хватает за руку:

— Иди сюда!

— Я не умею!

— Научу!

И я, в пышном платье, пытаюсь повторить эти движения. Получается смешно, но он смотрит так, будто я — богиня танца.

А мама и бабушка его сидят рядом, плачут от счастья, и приговаривают:

— Наконец-то! Наконец-то он нашёл себе настоящую женщину! А то эти тощие... страшно было — вдруг переломаются?

Я точно не переломаюсь.

Я так люблю принимать его в себя! И прыгать на нём тоже люблю.

И летать вместе с ним.

И плыть по волнам счастья.

Ночь после свадьбы.

Следующий кадр.

Мы в номере для новобрачных. Шикарном, украшенном лепестками роз, шарами, букетами.

Мой горец несёт меня на руках, прямо в платье. Ставит у кровати. Смотрит.

— Можно я сам?

Киваю.

Медленно, мучительно медленно раздевает. Сначала туфли. Потом платье сползает с плеч. Я остаюсь в корсете.

Дагир замирает. Глаза темнеют, дыхание сбивается.

— Вах...

Пальцы скользят по кружеву. Потом он наклоняется, берёт зубами край корсета и дёргает. Шнуровка лопается, грудь вываливается ему прямо в лицо.

— Дагир!

— Не могу ждать, — рычит. — С ума схожу.

И дальше — жёстко, жадно, бешено. Мы падаем на кровать, он сверху, я снизу, его губы везде — на шее, на груди, на животе. Он входит резко, я вскрикиваю — не от боли, от кайфа.

— Какая же ты... — шепчет, двигаясь. — Сладкая... сочная... моя...

Я царапаю его спину, кусаю плечо, стону так, что, наверное, в соседних номерах слышно. Он шепчет что-то на своём, гортанное, горячее. Я не понимаю слов, но понимаю всё.

Первый раз — быстро. Как всегда. Выпустить пар.

Потом ещё. И ещё. Он переворачивает меня, входит сзади, прижимает к себе, целует в шею.

— Я люблю тебя, — шепчет. — Люблю. Всю. Такую.

Под утро лежим, переплетённые, мокрые, счастливые. Он гладит мои волосы, целует в висок:

— Ты моя.

— Ты мой…

Дагир.

Сижу в первом ряду. Свет в зале медленно гаснет.

Зал взрывается аплодисментами. Я улыбаюсь. Смотрю на сцену.

И тут выходит она.

Охренеть.

Чёрный корсет, грудь — просто космос, улыбка — всем и только мне.

Женя подходит, берёт микрофон, и я вспоминаю.

Тогда. Полгода назад. Она вышла точно так же — испуганная, но дерзкая. Шутила про пышек и тощих, а я сидел и думал: «Толстуха, конечно, но какая же... ебабельная».

А потом у меня встал. При всех. И я поправил, специально, чтобы она видела. Моя кошечка до сих пор мне это вспоминает!

Сейчас смотрю на неё и понимаю: тогда она была красивая.

Сейчас — просто невероятная. Моя жена. Мать моего будущего ребёнка. Хотя она ещё не знает, что я знаю.

Женя начинает говорить. Шутит про то, как выступала здесь в первый раз. Про кавказского мачо из зала, который вступил с ней в полемику.

Про то, что сказала тогда.

— Я сказала, что он втайне на меня дрочит! Да, да, реально! Я так сказала!

Зал ржёт. Я усмехаюсь.

— Так вот, — продолжает она. — Он дрочит до сих пор.

Аплодисменты и смех.

— Но дрочит уже не в тайне. Потому что я ему отомстила за все его слова. Да, знаете как?

Раздаются крики из зала, смех, вопросы.

— Кастрировала? Отрезала ему всё? Не дала?

Женя усмехается.

— Нет, ответ не верный. Теперь мой муж. И мы любим друг друга. Шикарная месть, девочки, правда?

Аплодисменты. Зал снова взрывается.

Женя делает паузу. И я вижу, как она подаёт знак помощникам, которые выводят изображение на экран.

На экране — тест. Две полоски.

Я вскакиваю. Не помню, как оказываюсь на сцене. Хватаю её на руки. Кружу.

— Ты серьёзно?

— Ага.

Ставлю на пол. Смотрю. Щурюсь:

— Опять похудела?

Она смеётся. Заливисто, счастливо:

— Токсикоз, любимый. Это пройдёт.

Прижимаю её к себе. Целую. Зал орёт, свистит, кричит «горько!».

А я чувствую только её. Тёплую. Мою.

Женя.

Наша квартира. Ночь.

Дагир раздевает меня бережно, как хрупкую вазу. Целует живот. Осторожно, едва касаясь.

— Не навредил?

— Всё хорошо.

Ласкает долго. Нежно. Вылизывает до дрожи, до крика, до слёз. А потом поднимается, смотрит в глаза:

— Я люблю тебя.

Входит медленно-медленно. Шепчет:

— Ты моя жизнь. Моя пышка. Моя жена. Мать моего ребёнка.

Я плачу. Смеюсь. Отвечаю.

Потом лежим. Он гладит мой живот. Я — его грудь.

— Если девочка, пусть будет Зарина. Как твоя мама хотела.

— А если мальчик?

— Дагир-младший.

Усмехается:

— Бедный ребёнок.

— Почему?

— С таким отцом и такой матерью... Он будет самым счастливым на свете.

Смеюсь. Прижимаюсь к нему.

За окном ночь. Москва спит.

А мы — нет.

Сладкая жизнь. Настоящая.

Наша.