переводит взгляд на него. Медленно. Спокойно. Но в этом спокойствии столько угрозы, что Дима невольно делает шаг назад.

— Отвали, — говорит Дагир.

Вот так просто. Одно слово. Веса в нём — на тонну.

— Почему это он должен отвалить? — вырывается у меня. — Он мой жених. У нас свадьба.

Дагир смотрит на меня. Глаза темнеют.

— Хрен тебе, а не свадьба.

Одним движением выхватывает у меня букет, швыряет в сторону Димы. Тот не успевает среагировать — цветы бьют его по лицу.

— Э! — орёт Дима.

Но Дагир уже хватает меня на руки.

— Ты что! — брыкаюсь. — Поставь!

Замирает на секунду. Смотрит на меня сверху вниз. Щурится.

— Стоп. Ты что... похудела?

— Не твоё дело!

— Моё.

Несёт к машине. Я ору, пинаюсь, бью кулаками по его груди. Бесполезно. Как об скалу.

— Куда ты меня тащишь?! Отпусти!

— Похищаю невесту, — бросает, заталкивая меня на пассажирское сиденье.

Дима бежит следом, машет руками, что-то орёт про полицию. Дагир даже не смотрит в его сторону. Садится за руль, даёт по газам.

Мы вылетаем со двора.

Это какой-то сюр!

Похищает невесту! С ума сошёл? Что за мужлан!

— Оставь меня! — ору я. — Ненавижу!

— Это я тебя ненавижу! — орёт он в ответ. — Ты меня заблокировала!

Что? Он серьёзно? Вот же мудак кавказский!

— Это ты меня заблокировал!

— Я? — он поворачивается ко мне. Глаза горят. — Я? Это ты меня в чёрный список отправила! Я весь день на работе, телефон забыл, вечером звоню — а там средний палец!

— А что я должна была думать?! — у меня слёзы наворачиваются. — Ты утром сказал «позвоню» и пропал! На неделю! Я думала, ты... как все...

— Я? — он тормозит на красный. Смотрит на меня. — Я, блин, в республику улетел! У бабушки сердце прихватило, мама в панике, я её повёз, врачи, больницы, она помирать собралась, я неделю по горам её таскал!

— И что, позвонить нельзя было?

— Телефон там не ловил! А потом — ты меня уже заблокировала! — он бьёт по рулю.

— Ты мог позвонить с другого номера! — ору я.

— Ты тоже могла!

— Я? Я вообще-то девочка! Я не должна звонить первой. И ты обещал!

— Я знаю, что я обещал! Обещал позвонить той, которая ждёт, а не той, которая заблокировала!

— Неужели! Какой обидчивый!

— Да, обидчивый! А ты бы не обиделась? Всю ночь тебя трахал, всю ночь было так сладко, с ума сходил, а потом… чёрный список! За что? У меня на работе завалы, поставщики, левые тренажёры, запара, тренеры с тараканами, тараканы с тренерами, полная кабзда! Думал, с тобой отдохну, расслаблюсь, просто… просто рядом побуду, понимаешь? А там, вот! — он демонстрирует тот самый средний палец. — Там блок! А потом звонок мамы… бабушка…

— Что с бабушкой?

— А-а! — Он рукой машет, усмехаясь. — Бабуля та еще артистка! Погорелого театра. Оказывается, ей просто скучно стало. Решила внуков повидать. Всю семью собрала, спектакль устроила.

Я молчу.

Смотрю на него. На этого злого, уставшего, заросшего кавказца. И что-то внутри оттаивает.

— То есть... ты не специально?

— Дура, — выдыхает он. — Я как вернулся, с самолёта сразу к тебе. А ты с этим утырком цветами обмениваешься.

— Я не обменивалась. Он сам припёрся.

— А букет взяла.

— Чтоб он отстал.

Он молчит. Ведёт машину. Останавливается у своей высотки.

Выходим. Молча идём к лифту. Молча поднимаемся. Молча заходим в квартиру.

Стоим в прихожей. Смотрим друг на друга.

— Мне надо в душ, — говорю первое, что в голову приходит.

Он усмехается. Устало, но с той самой хитринкой.

— Я думал, мы просто поговорим. Но если ты настаиваешь...

— Наглец! — я бросаюсь на него с кулаками.

Он ловит мои руки, прижимает к стене. Целует.

Я таю. Всё, что копилось неделю — обида, злость, тоска — выплёскивается в этот поцелуй.

Душ. Горячая вода.

Мы оба мокрые, голые, не можем оторваться друг от друга.

Потом кровать.

Никаких резинок.

Остро, горячо, до самого дна. До крика!

Потом снова. И ещё.

Он целует мой живот, бёдра, грудь. Я царапаю его спину, шепчу его имя, кричу.

Плыву по небу с ним вместе, чувствуя внутри горячее семя.

Как же хорошо!

Лежим. Тишина. Только наше дыхание.

— Я уже нашим детям имена придумывал, — говорит он вдруг.

— Что?

— В тот первый раз. Когда ушёл утром. Ещё в машине думал: мальчика Дагиром назову, девочку — как мама хочет, Зариной.

Я смотрю на него. Он смотрит в потолок.

— А я… я хотела девочку Миланой. Но если твоя мама хочет.

— Милана — тоже красиво. С мамой я договорюсь…

Божечки-кошечки…

Это вот сейчас всё серьёзно?

— Я не знал, что так в тебя втрескаюсь, — говорит тихо. — Реально думал: ночь, попробую, отпустит. А оно не отпускает.

Поворачивается ко мне.

— Будешь моей невестой?

У меня сердце пропускает удар.

— Дагир... ты серьёзно?

— Абсолютно.

И тут я вспоминаю.

— Ой... у меня же... свадьба. Через три недели. Я ведь реально должна была… с Димой. Там предоплата. Я… я сама за всё платила, дура. Они не вернут.

Он смотрит. Усмехается.

— Что-нибудь придумаем. — Пауза. — Если ты согласна за меня выйти?

Смотрю в его тёмные глаза. В них — усталость, нежность и какая-то детская надежда.

А я… я так счастлива!

Неужели всё правда? Неужели…

Нам же нужно узнать друг друга, да?

Оглядываю мокрые насквозь мятые простыни, снова чувствую его семя внутри себя — так-то мы уже очень неплохо друг друга узнали.

Улыбаюсь. Изучили во всех позах!

— Согласна, — шепчу.

Дагир выдыхает. Притягивает меня к себе.

— Вот и хорошо. А теперь спи. Завтра будем разбираться с твоей свадьбой.

— Нашей свадьбой, — поправляю.

— Нашей, — соглашается он.

За окном ночь. Я лежу в его руках и чувствую, как всё становится на свои места.

Божечки-кошечки.

Кажется, я выхожу замуж! Уи-и-и!!!

ЭПИЛОГ

За кулисами полумрак.

Слышу, как гудит зал — сегодня полный аншлаг.

Стендап-клуб «Чёрный кот», сцена, где всё начиналось.

Стою перед зеркалом в гримёрке. Смотрю на себя.

Корсет. Чёрный, кружевной, утягивает талию и поднимает грудь так, что декольте — просто песня. Платье сверху свободное, но корсет чувствую каждой клеткой. Он напоминает мне.

Тогда.

Полгода назад.

Как это было!

Выхожу на сцену первый раз. Дрожу, но держусь. Шучу про то, что мужики водятся с тощими, а дрочат на пышек. И вдруг из зала — голос. Низкий, с акцентом.

И я вижу ЕГО.

Чёрные глаза, наглая усмешка, тощая блондинка рядом. Он спорит со мной, подкалывает, а сам смотрит так, что у меня щёки горят. А потом встаёт, поправляет