сидели рядом, почти касаясь плечами, как когда-то давно, у костра: двое стражей, верных идеалам и мечте о лучшем мире.

– Ты изменился, – тихо сказала Кристен. – Не только из-за воспоминаний. Что-то еще. Ты больше не веришь в то, за что сражаешься, не так ли?

Ее проницательность всегда поражала меня. Даже сейчас, после стольких лет порознь, она видела то, что я пытался скрыть от самого себя.

– Я больше не уверен, знаю ли, за что сражаюсь. – В горле вдруг пересохло: честность давалась мне с трудом. – Раньше все казалось таким ясным. Император – тиран, его нужно свергнуть. Дитто должны владеть своей судьбой, а не служить одной семье. – Я горько усмехнулся. – Прекрасный идеал, да?

Кристен пожала плечами.

– Не хуже прочих. В чем проблема?

– Проблема в том, что я видел этот идеал воплощенным. Видел в своих прошлых жизнях. В конце концов идеал всегда истекает кровью.

Слабый свет лампы танцевал на стенах камеры, отбрасывая призрачные тени – силуэты всех тех, кого я потерял за века своего существования. Взгляд Кристен, прожившей едва ли десятую долю этого времени, но набравшейся в сотню раз больше мудрости, прожигал меня насквозь.

– Сначала свобода и равенство, – продолжил я. – Потом страх и подозрения, потом казни и новая тирания. Каждый раз.

Я встал и подошел к решетчатому окну, через которое виднелись крошечные осколки звездного неба. Сколько ночей я провел, глядя на эти же звезды, но с полей сражений? Сколько раз молился небесам, прося милости для тех, кто следовал за мной на верную смерть?

– История многих миров – это цикл, – сказал я тише, почти шепотом, но знал, что Кристен слышит каждое слово. – Мы воюем, мы побеждаем. Наступает затишье, мы набираем силы, империя растет и крепнет. А потом появляется кто-то, желающий…

– Власти?

Я обернулся к Кристен, чувствуя, как уголки губ дрогнули в горькой усмешке.

– Желающий личной свободы как следствия власти. – Камера вдруг показалась невыносимо тесной, слишком маленькой, чтобы вместить тяжесть моих воспоминаний. – Этот кто-то подчиняет себе прочих существ, вновь появляется сопротивление… Вот он, круг. Везде одинаковый – разве что, скажем, Земля проходит его быстрее Таррвании, поскольку мы живем дольше землян.

Я опустился рядом с Кристен на жесткую койку, чувствуя, как дрожат мои руки – не от страха или холода, но от осознания неизбежности. Сколько раз я пытался разорвать этот круг? Сколько жизней положил на алтарь перемен, веря, что на этот раз все будет иначе?

– В одной из жизней мне довелось послужить придворным лекарем, – продолжил я, глядя в стену. – А в другой – побывать революционером. Тогда мы тоже верили в прекрасные идеалы. Я вел армию освобождения на столицу, неся знамя с символом моей тамошней родины. Люди кричали мое имя на улицах, когда последний тиран был казнен.

Я сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

– А через десять лет я стоял на том же месте, где казнили тирана, и смотрел, как новый Защитник Народа отправляет на плаху тех, кто осмелился критиковать его правление. Тех, кто сражался рядом со мной за свободу. И толпа… Толпа кричала так же восторженно. Те же люди, которые клялись никогда больше не допустить тирании. Они кричали и радовались, когда головы моих друзей падали в корзины.

Моя рука невольно потянулась к шее – невидимому следу от петли, выдавившей из меня ту жизнь.

– И каждый раз ты возвращаешься, – сказала Кристен тихо, едва ли не сочувственно. – Пытаешься снова.

– Пытался, – поправил я ее. – Я устал, Кристен. Устал видеть, как эта история повторяется. Как существа, рожденные свободными, сами надевают цепи и называют их защитой. Как самые чистые идеалы превращаются в оружие против невинных.

Я закрыл глаза, и Бастария снова вспыхнула в памяти. Донеслись из прошлого крики умирающих от ударов моего меча. Запах горящей плоти и волос. И странное, постыдное чувство облегчения – потому что теперь у сопротивления будет новый символ, новая причина бороться.

– Что, если все бессмысленно? – прошептал я, и эти слова, произнесенные вслух, заставили меня вздрогнуть. – Что, если мы обречены вечно вращаться в этом колесе смертей и возрождений, революций и тираний, свободы и рабства?

Кристен положила свою ладонь на мою – простой жест, но в нем было больше утешения, чем в любых словах.

– Кажется, остается только одно. Найти смысл в малом. В тех, кого мы любим. В выборе быть собой, даже когда весь мир призывает стать чудовищем.

– Может быть, – ответил я, чувствуя, как что-то внутри меня ломается и одновременно наступает тишина. – Может быть, ты права.

Мне хотелось сейчас не любви – я давно отказался от этой роскоши. Искал лишь покоя. Принятия. Того, что получил.

– Но знаешь, что хуже всего? – продолжил я, глядя на свои руки. – Кошмары. Они приходят каждую ночь. Я вижу лица всех, кто умер из-за меня. Всех, кого не смог спасти. Всех, кого предал или кто предал меня. И это… – Я сглотнул комок в горле. – Это не прекращается. Никогда не прекратится.

– Я знаю. – Пальцы Кристен сжались в кулак. – Поверь мне, я знаю.

Мы сидели в тишине, нарушаемой лишь нашим дыханием и далеким капаньем воды где-то в глубине подземелья.

– Дэниел был мне как брат, – проговорил я, чувствуя, как горло сжимается от боли. – Даже ближе. Он понимал меня так, как не понимал никто другой. А теперь он мертв. Из-за меня. Потому что я втянул его в эту войну.

– Он сам сделал свой выбор, – возразила Кристен.

Я усмехнулся.

– Конечно. Как и Иниго.

Услышав имя брата, она вздрогнула. Костяшки ее пальцев побелели.

– Он сам сделал свой выбор, – негромко повторила Кристен. – Но я не успокоюсь, пока не достану тех, кто его к этому подтолкнул.

– Твоих родителей?

– Называй их как хочешь.

Решимость в ее голосе не оставляла сомнений: Кристен пойдет на убийство. Отнимет жизнь у тех, кто ей жизнь подарил. И, думая об этом, я совсем ничего не ощущал.

– Жаль, что Аниса не будет убиваться по мне так, как ты горюешь по братьям.

– Разве? – спросила Кристен с удивлением. – Я думала, вы горой друг за друга. И за сопротивление.

– Так и было. До Рейна. – Я тяжело вздохнул. – Она отдалилась от меня, словно думает, что я не одобряю ее выбор.

– А ты одобряешь?

Я пожал плечами.

– Какая разница? Мое отношение не изменит ее чувств. Но… – Я замолчал, подбирая слова. – Раньше она была единственным человеком, с которым я мог быть просто Александром. Не принцем, не стратегом, не дитто белого дракона. Просто братом. А теперь…

– Теперь ты