рановато ли? – Скрежет дедова голоса, разнёсшийся над столом, едва не заставил её подпрыгнуть. – Для имени.

Солнцева поёжилась, опуская взгляд в тарелку. Всё ещё пустую. И подумала, что лучше бы так пусто было в собственной голове.

Дед хмыкнул. Его нож отвратительно скрежетнул по блюду из материнского приданого, разрезая кусок утки.

– Для имени никогда не бывает рано, – вступилась за сестру Лада заискивающим голосом.

Солнцева подняла голову и оглядела наконец всех собравшихся. Дед безмятежно разминал вилкой картофель в тарелке, будто Лада ничего и не говорила. Матушка цедила вино из бокала, братец с небывалым усердием изучал узор скатерти перед собой. А отец… отец недобро смотрел прямо на старшую дочь.

И она быстро стушевалась под тяжестью его взгляда.

– Простите, дедушка. – Она тоже уткнулась в тарелку. Но, опустив руку, сжала под столом пальцы Солнцевой.

Та едва заметно благодарно кивнула в ответ.

Отец вернулся к своему ужину, больше не глядя ни на кого. Его лицо сделалось совсем бесстрастным. Казалось ничто, кроме трапезы, его больше не интересует. И только жёсткий скрежет ножа о тарелку выдавал, насколько отец был недоволен.

Как бы Лада ни старалась, она была таким же для него разочарованием, как и Солнцева.

Мать повела пальцами, отправляя младшей дочери на тарелку картофель и утиную ножку. Срывающиеся с неё капли жира медленно растворялись в воздухе, так и не достигнув скатерти, режущей белизной по глазам. Такая простая и красивая волшба – Солнцева на миг забыла даже все свои тревоги. Она любила волхование, любила свою родную Крипту за то, что та давала им всем. И в то же время… Ненавидела.

Над столом повисло молчание. И в нём казались оглушительно громкими и звон бокалов, и стук столовых приборов. Солнцева была почти уверена, что может расслышать их эхо, отражающееся от высокого потолка и пустынных стен. Она старалась расправиться с ужином как можно тише. Будто лишний скрежет, лишний скрип стула, слишком громкий вдох разрушат иллюзию мирного семейного вечера. Взорвут над столом колбу с гремучей ртутью.

Ей бы не хотелось быть той, на кого спустят всех собак. Её и так не слишком здесь жаловали.

– Артемий, – вдруг обратился к отцу дед.

Его голос прозвучал так неожиданно, что рука Солнцевой дёрнулась. Зубцы вилки насквозь продырявили мясо, и брызги горячего сока окропили бесстрастный лик её железной солнечной маски.

«Проклятье».

– …у твоих детей помои в голове.

Солнцева не смотрела по сторонам, но чувствовала взгляд каждого члена семьи. И занервничала, несмотря на то, что мысленно приказывала себе этого не делать. Твердила про себя «успокойся-не-страшно-успокойся-не-страшно», и всё равно суетилась. Она заёрзала на стуле, сначала протянув руку к льняной салфетке, затем отдёрнув.

«Все смотрят…»

Она пыталась сосредоточиться. Сконцентрироваться на каплях, сползающих вниз по железным лучам маски, но… Одна сорвалась и упала прямо на мамину белоснежную скатерть, медленно расползлась по ней уродливой охристой звездой.

«Проклятье!»

Солнцева зажмурилась и подняла руку. Махнула ладонью перед солнечным ликом, желая убрать, испарить, уничтожить остатки позора. Пальцы закололо, и Солнцева почувствовала слабое натяжение волшбы между ними. Это было правильно, хорошо. Это поможет избавиться от утиного жира, реабилитирует её в глазах отца и деда.

И они просто продолжат милый семейный ужин.

Руку свело, и Солнцева стиснула зубы. Волшба больше не ощущалась приятной тяжестью в жилах, скорее разъедающей кислотой. Пальцы будто склеились патокой…

– Они все окажутся такими бесполезными? – Голос деда был насмешливым.

И Солнцевой не нужно было его видеть, чтобы знать – он снова обращался к отцу. И снова в словах его сквозил потаённый укол. В сторону матери. Они всегда во всём винили мать, в основном. Её кровь. Будто она виновата, что родила двух девиц, будто она виновата, что её дочери слабые.

Солнцева открыла глаза. И увидела, как побелела собственная ладонь. Кожа сделалась такой серой, будто она держала руку в ведре со льдом.

– Ты молодец, – шепнула в ухо сестра. – Ты всё отчистила.

Солнцева медленно повернула голову, убирая руки под стол, сжимая и разжимая онемевшие пальцы. Она заглянула Ладе в глаза, сама не зная, что хочет там отыскать. На дне сестрицыных зрачков плескалось много эмоций. Вот только сильнее всех видна была жалость.

Не это. Солнцева хотела увидеть совсем не это.

– Вот. – Лада тихонько пододвинула к ней стакан с водой.

Солнцева машинально поднесла его к прорези, рассекающей нарисованные губы маски. Та, ведомая волшбой, расширилась, позволяя сделать глоток.

Столовую, вновь погружённую в недолгую тишину, расколол металлический звон – дед бросил вилку с ножом на пустую тарелку. Стянув белую салфетку с колен, он промокнул ею рот.

Солнцева напряжённо уставилась на него, зная, что их всех ожидает. Каждое окончание ужина – очередная дедовская мудрость, вывод о минувшем дне, какое-то умозаключение.

Или насмешка.

– В нашем роду никогда не было Отверженных, – сказал он, бросая взгляд на противоположный конец стола. – Но у твоей сестры есть все шансы нарушить эту традицию. Так что учись прилежнее, Солнцев-младший.

Солнцева выпрямилась на стуле, ощущая, как вновь холодеют пальцы, только-только обрётшие чувствительность. Она уставилась перед собой – на единственный в столовой гобелен, темнеющий за материнским плечом. Солнцева смотрела на него до рези в глазах и не видела ничего совершенно. Вышивка, повествующая об одном из мифических криптских сюжетов – царевна-лебедь, ступающая из морской пены, будто вдруг выцвела. И всем, что застыло у Солнцевой перед глазами, было дедово насмешливое лицо. И жалость, тлеющая на дне Ладиных зрачков.

Она смогла выйти из-за стола, только когда с ужином расправились все остальные. Кусок не лез в горло, так что Солнцева украдкой наблюдала за младшим братом. Он не обронил ни слова на протяжении вечера. Солнцев-младший вообще был молчаливым.

Что очень нравилось деду. Он считал это признаком ума.

Ей бы хотелось знать, каково это – всю жизнь быть единственной надеждой отца. И вместе с тем не хотелось. Обида на Солнцева-младшего, травящая её большую часть детства, давно потускнела, оставляя вместо себя лишь пустоту. Брат был не виноват.

Ей бы хотелось оградить его от всего этого – давящих отцовских надежд, завышенных ожиданий деда. Но она не могла защитить от них даже себя.

Поднявшись вместе с Ладой и братом на спальный этаж, Солнцева коротко пожелала им добрых снов. И лишь очутившись за дверью спальни, смогла дать волю эмоциям.

– Почему? – прошептала она в полумрак комнаты, стискивая кулаки.

Ответом ей служило потрескивание свечных фитилей да стрёкот часов на полке.

Солнцева пнула ножку кровати. Та была крепкой, та повидала уже немало истерик. И только едва