женщина упала. Сам отец Бровиковых, Иван, сидел за столом. Он повернул голову, посмотрел страшными пустыми глазами на барахтающуюся на полу женщину, и равнодушно отвернулся. Больше Порфирий не выдержал, и побежал домой. Надо уходить из деревни. Срочно!

Он отвязал дочь от кровати – боялся, что она уйдет куда-нибудь, пока он бегает за лошадьми.

– Пойдем, пешком, доченька! Нету коней в деревне. Ни одного. Мор на них напал. Видно, тоже дьявольское. Прямо жалко. Помнишь, какая у нас Лысаная была? Просто золото, а не кобылка. Хошь под седло, хошь запрягай. И Верного жалко. Какой пес был. Помнишь Верного?

Он нарочно бормотал всякую чушь, лишь бы не дать девочке заговорить.

– Ничего, еще свет будет часа два, а то и три. Уйдем далеко. До заимки не дойдем, правда. Но ничего, в лесу заночуем. Забалаганим и костер хороший сделаем. Переночуем. Не в первой.

Девочка спокойно стояла, пока он одевал её. Лишь внимательно следила за ним. Порфирий иногда ловил её взгляд, и быстро сплевывал через плечо – не сглазить бы. Её глаза потеряли страшную белизну и начали темнеть. «Неужели, Анечка возвращается? Господи, помоги! Я отмолю! Спаси её душу!»

Началось это, когда они еще даже не вышли за последние дома. Шаги дочери постепенно замедлялись. Потом она начала останавливаться. Плакать и истерить. Шла только потому, что Порфирий тянул её за руку.

– Я не хочу уходить.

– Доча, нам нельзя здесь оставаться. Надо идти.

Когда они вышли за последний огород, и дорога должна была уже нырнуть в лес, девочка окончательно встала.

– Мне. Нельзя. Уходить.

Хотя голос и в этот раз был Анечкин, но он сразу понял, что это говорит демон. Однако тут Порфирий уже не стал уговаривать. Демона не уговоришь. Он схватил девочку, забросил её на плечо и, не обращая внимания на попытки вырваться, побежал. Остановился он, только когда окончательно обессилил. Поставил дочку на снег, и задыхаясь, пробормотал:

– Ну вот, Анечка, почти вырвались.

Та секунду постояла с закрытыми глазами, а потом вяло повалилась на снег.

Он сидел на коленях и растерянно смотрел на дочку. Она выглядела мертвой: не дышала и сердце не билось. «Да что же это твориться? Хотел ведь спасти. Не дала нечистая сила». Он сбросил с плеч тяжелую, набитую под завязку понягу, и сам улегся на снег. «Все. Вот теперь, действительно, все». Теперь можно и умереть, все равно, то, что сильнее всего связывало его с жизнью, исчезло. К его удивлению, он почти не вспоминал о жене. «А ведь больше десяти лет прожили». Хотя он никогда её не любил, и женился только потому, что так заведено. Да и за хозяйством присмотр нужен, когда он на промысле. Не работника же нанимать. Зря говорила мать – стерпится, слюбится. Не слюбилось. Но зато, когда появилась Аня, он испытал настоящий взрыв. Дочка стала для него всем. Даже странно – в деревне такое не принято.

Сейчас, глядя в сгущавшуюся синеву неба, он думал о том, что это был еще один его грех. Бедная Глафира. Он вспомнил, как тянулась она к нему, когда он возвращался из тайги. И как сникала, когда он не обращал на нее внимания. «Правильно меня бог наказал. Но их-то за что? Глафира в жизни не согрешила. Ну а дочка, вообще, еще ангел. За что? Что же делать теперь? Застрелиться? Еще один грех. Хотя какая разница – одним больше, одним меньше. А дочка? Так и будет здесь лежать, пока вороны не растаскают?»

Эта мысль подняла его. Он решился. «Пусть он пропал, но остальные-то за что? Надо сделать для людей последнее дело. Негоже им за его грехи в аду гореть! А дочку похороню рядом с бабушкой. Там как раз место есть еще».

Возвращаться оказалось намного тяжелее. Он еле брел. Поняга, казалась, набитой камнями, а тело дочки, словно налилось свинцом. Он шел, и новым взглядом смотрел на деревню. Все-таки теперь тут обретались не люди: не было привычных столбов дыма над избами. «Наверное, дома-то повымерзли уже. Полдня не топят. А впереди ночь». Осознание этого, еще больше укрепило его в своей решимости. Работы ему предстоит много.

Порфирий уже подходил к дому, когда понял, что всем его планам не суждено сбыться. Дочка на его плече, зашевелилась. Он резко сбросил её на землю и придержал за плечи. Она снова твердо стояла и снова смотрела на него. Потом он часто вспоминал этот момент. Ведь он тогда даже не удивился. Но все равно именно в тот момент все изменилось. Как он понял, что его Анечки больше нет? Наверное, все-таки из-за взгляда. Хотя глаза остались дочкины. В этот раз они не побелели, но в них не было Ани. Тот, кто смотрел на него из них, был тот же, кто управлял телом Василия или Глафиры. Дочка молча развернулась и медленно пошла по дороге к дому. Снег размеренно скрипел под её ногами, но ощущения, что это шаги человека не появлялось. Словно ветер поскрипывал ставней в заброшенном доме. Тоскливо и безжизненно. Это шла сама Смерть.

***

Старик Филипов жил один, и Порфирий никак не ожидал, что с ним получится столько возни. Дед разменял шестьдесят, и, как он сам говорил – уже давно готовился к смерти. Кроме того, жил он на отшибе, по дороге к деревенскому кладбищу. Поэтому охотник оставил его напоследок. Сначала надо было отловить тех, кого он опасался. Здоровых и молодых. Он не сразу понял, что самый лучший выход, это убивать людей. Хоть и звучало это страшно, но это так. Это уменьшало мучения односельчан. Поэтому, он приготовил два патрона, зарядил двустволку и отправился к развалюхе старика. За все время, что он отлавливал жителей, деда Филипова он видел только один раз. Несколько дней назад. Но это совсем не означало, что его нет. Ни умереть, ни уйти из деревни старик не мог. Порфирий знал это точно.

Это знание далось ему труднее всего.

***

Все. Теперь живых односельчан не осталось. Он расправился со всеми. Большинство, конечно, перешли в разряд мертвецов по-тихому, так как это произошло с дочкой. Надо было только отвести их подальше от деревни. Порфирий даже высчитал границу, на которой происходило это. Перешагнув эту невидимую черту люди умирали. Во всяком случае, их душа покидала их. В теле оставался только демон.

Однако с несколькими это не получилось, они никак не шли из села. Первым это произошло с Георгием-водовозом. Он заартачился, а так, как весу в нем было пудов