оглянулась, хотя чувствовала: за ней идут взгляды.

В руке она сжимала край сумки.

«Я ещё здесь. Я всё ещё держу темп. И если надо хлопать тракторам — буду хлопать».

Вечер сползал на улицы Ярославля тяжёлой, серой пеленой. В окно общей кухни пробивался редкий свет от уличного фонаря, мигающего так, будто даже он устал от жизни в коммуналке. Печь в углу потрескивала лениво — будто делала одолжение. Запах сырости с примесью варёной рыбы въедался в волосы и платки, в одежду, в сам воздух.

Анна стояла у раковины в валенках и вишнёвом свитере, стараясь поворачивать кран как можно осторожнее. Вода текла тонкой, жалобной струйкой. Она подставила ладонь, намочила, отдёрнула. Потом осторожно провела по тарелке, на которой остались следы перловки и рыбы.

«Тут каждый литр — как сокровище».

Рядом заскрипел стул. Григорий — плотный рабочий лет сорока с вечно раздражённым лицом — отпил глоток чая из жестяной кружки и буркнул, не отрывая взгляда от газеты:

— Товарищ Коваленко, вы часом не забыли, что вода у нас не казённая?

Анна не обернулась, но плечи её напряглись.

— Я экономлю. Только руки сполоснуть.

— Ага, экономит она, — ворчал Григорий. — Вчера Нина сказала — вода у раковины текла, пока вы не пришли её закрыть. А у нас по часам подача. Не барская квартира, чтоб себе позволять.

— Я поняла. Больше не повторится.

— Лучше бы сразу поняли. А то потом все страдаем. Я уж не говорю, что трубы текут. Всё на нас — мужиков.

Соседка Нина, в пёстром халате и с повязкой на голове, резала лук. Повернув голову, вставила:

— У нас график есть. На стене висит. Утром — три ведра. Вечером — одно. В тазике мойте.

Анна кивнула, опуская взгляд. Лук щипал глаза, но не от запаха.

«В 2005 я могла часами стоять под душем. Теперь — как в пустыне. Только песка не хватает».

Клавдия, сухощавая пенсионерка с глазами-сверлящими буравчиками, не отрываясь от «Правды», пробурчала:

— У нас тут не Москва. Тут вода через раз, а потом ищи её у чёрта на куличках.

Анна обернулась, протянула руку к стоящей у стены сумке — тканевой, с выцветшей надписью о Ленинском комсомоле. Проверила — на месте. Внутри заметки, завернутые в обложку книги.

«Если кто заглянет — увидит только лозунги. Но если найдёт схемы допросов — конец».

С улицы донёсся голос громкоговорителя:

— …обязанность каждого гражданина — беречь ресурсы Родины! Вода — это жизнь!

Анна невольно усмехнулась.

— Прямо лозунг на кран можно повесить.

— Что вы сказали? — Настороженно спросил Григорий.

— Я согласна, — ответила она быстро. — Вода — это жизнь. Буду беречь.

— Вот и умничка.

Тишина снова нависла. Печь треснула огоньком. Лук шипел на доске. Вода больше не текла.

Анна села на край табуретки, достала носовой платок, вытерла пальцы.

— Клавдия Васильевна, а где у нас график на ванную?

— У двери висит. Только очередь уже на два дня вперёд.

— Я подстроюсь.

— Вот и подстраивайтесь. А то у нас один адвокат тут жил, так воду слил, а потом жаловался, что глицерина не хватает.

Нина хмыкнула:

— Тот, с третьего этажа? Он ещё кастрюлю под ванну подставлял, чтоб два раза не платить.

Анна молчала.

«Хоть бы ванну раз в неделю. Хоть бы тазик — и то по записи. А в Москве я спорила о юриспруденции, а не делила ведро».

Григорий поднялся, отнёс кружку в раковину, сполоснул. Повернулся к ней, глядя в упор:

— Мы тут все привыкли по-товарищески. Без выпендрёжа.

— Я постараюсь.

Он кивнул.

Когда она осталась одна, Анна снова проверила сумку, обернулась и подошла к крану. Осторожно повернула. Один капля. Вторую — в чашку.

«Хорошо. На зубную щётку хватит».

Вечер в коммуналке продолжал тянуться, как холодная вода из старого крана. Но Анна знала — если уж она научилась убеждать судью Орлова и держать рот на замке под лозунги в Доме культуры, то и с ведром воды она справится.

Хотя бы до следующего распределения.

Полдень выдался ледяным, как будто лето заблудилось где-то под Рыбинском. Над замёрзшим ярославским рынком стоял серый туман, пахло мокрой рыбой, старым деревом и ещё чем-то простым, как сама эпоха. Под ногами хлюпала грязь вперемешку со снегом, лотки поскрипывали, а поверх уличного гула надрывался громкоговоритель:

— …и пусть каждый советский человек помнит: социализм — это не слова, а дела!

Анна в валенках и тяжёлом пальто с затёртыми пуговицами стояла у лотка с замёрзшими скумбриями. Из-под платка выбивались чёрные пряди, щёки розовели от холода. Под мышкой — сумка с обложкой книги «Ленинский комсомол», внутри которой аккуратно сложены заметки по делу Кравцова.

«Мои знания — валюта, а не наука. Добро пожаловать в маркетинговую практику имени Маркса».

Лоток Григория прятался в углу рынка под крышей, обтянутой брезентом. Поверх досок — пара стеклянных банок с килькой, ящик из-под яиц, где между газетами покоились несколько пакетов сахара, и… сигареты. Настоящие «Беломор».

Григорий в кожанке с инеем на плечах жевал семечку. Увидев Анну, сдвинул шапку на затылок, ухмыльнулся:

— О, гражданочка юристка пожаловала. Опять будете на психологии цену сбивать?

— Я принесла, что обещала. Таблица типов реакции на страх и отдельную схему, как клиент врёт, если не дрожит.

— Мда… — он почесал щеку, прищурился. — Вы бы лучше карту достали, где у человека совесть растёт. Или метод, как милиционеру соврать, чтоб не вмазал. Это хоть полезно.

— Это вам к фантастам, а не ко мне. Мне нужен сахар.

— Вам — или вашей Клавдии с третьего, которая вечно глазами сверлит?

Анна молча протянула сложенный листок. На нём были нарисованы примитивные схемы поведения в стрессовой ситуации — понятным для 1969 года языком. Без терминов. Без диаграмм. Всё — как Григорий просил.

Он взял, прочитал первую строчку, хмыкнул:

— Хм. «Тип А — смотрит влево и быстро моргает». Похоже на моего брата. Только он ещё заикается.

— Это вы сами уже доработаете, — спокойно сказала Анна. — За два куска сахара и одну пачку.

— Сахар нынче у нас на вес золота, — протянул он. — Один кусок, и «Приму» без фильтра.

— Нет. Или «Беломор» и два сахара — или я иду к Валентину с соседнего ряда.

— К Валентину? Да он только спиртом барыжит! — Возмутился Григорий.