башни был чужд человеческому присутствию. Камень под ногами скользкий, сырой — будто недавно прошёл дождь, хотя небо было сухим. Тёмные пятна на стенах — ржавчина, плесень или чья-то история, которую лучше не трогать. Башня возвышалась, как страж, забытая всеми, кроме тех, кто знал, где искать тень.

Анна стояла в глубине переулка, сумка с книгой «Ленинский комсомол» прижата к боку. Валенки немного промокли, пальцы в шерстяных носках заныли от сырости.

Григорий вышел из-за башни, как будто из тумана. На нём — всё та же потёртая кожанка, сигарета болталась в зубах, искра вспыхивала и гасла при каждом его вдохе.

— Долго ты, Коваленко, — буркнул он. — Я уж думал, передумала.

— Я не из тех, кто передумывает, — отозвалась Анна, передавая свёрток. — Здесь всё.

Григорий взвесил его в руке, покосился на неё.

— Деньги чужие?

— Твои заботы кончились, когда ты взял конверт.

Он хмыкнул, достал из внутреннего кармана плоский пакет, обмотанный газетой. Передал ей.

— Запись демонстрации. Тихо сняли, случайно. Секретарша твоя чуть не наложила в штаны, но согласилась.

Анна приняла свёрток, проверила пальцами: плёнка.

— Чистая копия?

— Ха. Чище не бывает. Только учти — должок у нас теперь, Анна Валентиновна.

— Долг — только если ты ещё жив к завтрашнему утру, — сказала она холодно. — Если я с этим материалом попаду, ты первый, кого назову.

Он рассмеялся, туша сигарету о ржавую стену башни.

— Ой, как грозно. А ведь была ты в Москве приличной. Запросы писала. Архивы копала. А теперь вот — по углам, с кожаными типами.

— В Москве мне не приходилось спасать людей, которых завтра могут сломать в Лефортово.

— Ага. Только не забудь, кто тебе даёт шансы их спасать. Мы тут, между прочим, не за спасибо.

Она молча развернулась, прижав свёрток к груди, и пошла прочь. За спиной хрустнул камень — Григорий исчез, как и появился.

Комната встретила её тишиной. За окном уже темнело, свеча едва освещала облупившуюся стену. Анна вытащила плёнку, положила на стол. Рядом легла папка по делу Красавина — толстая, сшитая бечёвкой.

Она вставила плёнку в маленький, дребезжащий аппарат — его дали ей на время за «мылом, марлей и шоколадкой». Экран дрожал, изображение было серым, с рябью.

На экране — Красная площадь. Группа людей стоит, держат плакаты. Один показывает в сторону камеры — в руке бумага, но не развёрнута. Люди не скандируют. Стоят. Молча.

Анна приблизилась, всмотрелась.

«Нет выкриков. Нет насилия. Плакаты не читаются. Ни одного распространённого экземпляра. Ни нарушения общественного порядка. Ни агитации. Только стояли. Значит...».

Она резко взяла лист бумаги, написала от руки:

1. Митинг не носил организованного характера.

2. Плакаты не распространялись — нет состава массовой агитации.

3. Нарушение порядка не доказано: видеозапись — прямое опровержение.

Она посмотрела на строчки, потом на плёнку. На экране — Красавин, молодой, растерянный, но стойкий. Стоит с двумя девушками. Позади — серые фигуры, милиционеры.

— Ты стоял за нас. Теперь моя очередь.

Свеча качнулась. Анна откинулась на спинку стула.

«С этим материалом можно просить переквалификацию. Или хотя бы добиться экспертизы. Хоть зацепка».

Её взгляд упал на сумку в углу. Там — деньги, остаток от сделки с Кравцовым. И вины. И решения.

«Я продала кусок совести — чтобы спасти кого-то другого. Счёт открыт. Сальдо минус. Но Красавин будет жить не в лагере».

Она достала папку, аккуратно вложила туда плёнку. Заперла ящик. Проверила замок.

За дверью снова послышались шаги. Голос Нины:

— Всё-то у неё горит по ночам. Не спит, всё пишет… странная.

Анна усмехнулась.

— Пишите, Нина, донос. Только подпись не забудьте.

Она вернулась к столу, взяла чистый лист и заголовок: Ходатайство о приобщении видеозаписи к материалам дела.

За окном шёл лёгкий дождь. Каменная башня осталась позади. Впереди — суд. И правда. На этот раз — с доказательствами.

Зал Ярославского областного суда был наполнен тяжёлым, вязким воздухом — не от жары, а от напряжения. На стене висел выцветший портрет Ленина, над столом судьи — облупленный герб. Вонь старого лака, сырости и мокрых пальто после утреннего дождя разъедала ноздри. Сквозняк трепал занавески у окон, и всё же было душно.

Анна стояла у стола защиты. Простое платье, тёплый свитер, валенки — не маска, а форма выживания. Она не смотрела на публику — ощущала их без слов: взволнованные студенты, партийные наблюдатели, пара журналистов, явно из местной газеты.

Судья Орлов листал материалы, глаза его почти не отрывались от бумаг, но Анна знала — он всё видит. Даже когда не смотрит.

— Свидетель, фамилия, имя, отчество, — голос судьи ровный, без паузы.

— Яковлев Алексей Павлович. Старший сержант милиции.

Он стоял неуверенно, потел, теребил ремень шинели.

— Приступайте к перекрёстному допросу, — кивнул Орлов.

Анна сделала шаг вперёд.

— Старший сержант Яковлев, вы участвовали в задержании гражданина Красавина двадцать пятого августа прошлого года на Красной площади?

— Да.

— Обстоятельства?

— Группа лиц стояла с плакатами. Нарушение общественного порядка.

— Уточните. Какие именно действия, по вашему мнению, нарушали порядок?

— Они… стояли с выражением… протеста. Это уже нарушение.

— Вы видели, как Красавин раздавал плакаты?

Сержант моргнул.

— Не раздавал. Но он стоял с группой.

— То есть вы не видели у него в руках никаких агитационных материалов?

— Ну… плакат вроде был.

Анна наклонилась к столу, подняла плёнку.

— Видеозапись с демонстрации, предоставленная следствию. Момент задержания. Вот Красавин — обратите внимание: руки опущены, ничего не держит. Подтверждаете, что это он?

— Похож… да.

— Значит, вы не можете утверждать, что он держал плакат.

— Ну… в толпе же все были…

— Уточните, сколько человек было на площади?

— Человек семь.

— Семь. Из которых вы помните, что именно Красавин что-то держал, но плёнка это опровергает.

— Я мог ошибиться…

— Вы под присягой, товарищ Яковлев. Ошибка — не основание для обвинения.

— Протестую, — раздался голос Соколова. — Адвокат оказывает давление на свидетеля.

Анна даже не повернулась.

— Я задаю вопросы, ваша честь. Напоминаю, статья 190-3 УК требует конкретных действий — призывов, агитации, отказа подчиняться.

Михаил поднял глаза. Сдержанно кивнул.

— Возражение отклонено. Продолжайте.

— Вы слышали, как Красавин что-либо выкрикивал?

— Нет. Он молчал.

— Вы лично слышали, чтобы кто-либо из группы призывал к свержению строя?

— Нет.

Анна сделала