загребая уголь с неловкой грацией городской женщины, впервые взявшей в руки совковую лопатку.

Из угла кухни донёсся шелест газеты. Фёдор, студент с пятого этажа, не поднимал глаз — читал «Комсомолку» и помалкивал. На его лице от света лампы прыгали тени, будто он размышлял о чём-то своём, но уши у него, как всегда, были открыты.

Из-за спины послышался голос:

— Товарищ Коваленко, вы что — весь уголь решили в одну печку вбросить?

Анна выпрямилась, с трудом удерживая щипцы, и повернулась. Клавдия, учительница, стояла у двери, с сурово сведёнными бровями и хлебом в руках.

— У нас, между прочим, общий лимит. А не личный фонд.

— Печь плохо тянет. Приходится подбрасывать, — спокойно ответила Анна, вытирая ладони о фартук, купленный на рынке за полбанки кофе.

— Плохо тянет у тех, кто топить не умеет, — буркнула Клавдия. — Не в Москве теперь. Здесь всё на всех.

— Я и не претендую на личную котельную, — Анна бросила щепку в огонь и закрыла дверцу. — Просто у меня в комнате утром лужа замерзла.

— Значит, не умеете держать тепло, — отрезала Клавдия. — А уголь у нас не с неба падает. И не за валюту в Цюрихе покупается.

Фёдор хмыкнул за газетой.

— А чего вы к ней прицепились, Клавдия Васильевна? Лучше скажите, кто в прошлую субботу чайник на спирали сжёг.

— Ты бы, студент, сначала доучился, а потом советы давал, — отрезала Клавдия, и вышла, хлопнув дверью так, что у Анны по спине пробежала дрожь.

Она наклонилась, вытерла пыльную ладонь о платок на колене и поправила трещащий заслон. Из печки пошёл дым с легким запахом влажного угля. Было тепло, но неуютно.

«Если б меня с таким успехом не любила прокуратура, как ненавидит коммуналка — жить было бы проще».

Снаружи, из-за окна, донёсся голос репродуктора:

— …в связи с повышением дисциплины на производстве необходимо укреплять сознательность трудящихся…

Анна вздохнула. Рядом скрипнул пол — Фёдор подошёл с кружкой.

— Хотите чаю?

— С удовольствием, — кивнула она, беря кружку с едва тёплой жидкостью. — Спасибо.

— Не слушайте вы Клавдию. Она на всех рычит, когда керосина нет.

Анна кивнула и села на табурет у стены. Печь дышала тепло, но в воздухе оставался холод. Из окна было видно, как снег под окнами чернеет и тает, смешиваясь с грязью весны. Мужчина в сером пальто стоял у соседнего подъезда. Сигарета тлела у губ.

Сумка с заметками стояла у её ног.

«Если этот — из Комитета… Надо перепрятать. Сегодня же».

Она встала, отпила чай, поблагодарила Фёдора и вернулась в комнату. Доска в углу под половицей, как всегда, поддавалась туго, но сдалась. Заметки легли под обложку, часы — рядом.

Пока она прикрывала тайник, печь в кухне снова чихнула — значит, тяга пошла.

Анна села на кровать, натянула на плечи платок и закрыла глаза.

«Я кочегар. Я адвокат. Я часть коммуналки. Всё в порядке».

Сквозь холод и сырость пробивался свет. Она училась выживать — и у неё получалось.

Полдень мая в Ярославле больше походил на январь. Замёрзший рынок хрустел под ногами ледяной крошкой, ветер с Волги прошивал платки и куртки, забираясь под воротники. Над прилавками, где в основном царили тоскливая картошка, морковка с лёдком и пара банок «Скумбрии в томате», висел плакат с облупившимися буквами: «Социализм — наше будущее!». Под ним кто-то нарисовал углём усатого снеговика.

Анна стояла у лотка Григория, крепче сжимая в кармане перчатки и дрожа от холода, несмотря на свитер и валенки. За спиной болталась сумка, в которую был аккуратно спрятан мягкий мешочек: последние серьги из её времени, серебряные, с витой вставкой — подарок коллеги по делу Савельева.

— Вот это… смотрите. Настоящее серебро, — она развернула мешочек и положила серёжки на деревянную дощечку между сигаретами «Космос» и рулоном подшитых носков.

Григорий, в кожанке с облезшим мехом и платком, обмотанным до глаз, прищурился.

— Красиво, — буркнул он. — Но это бижутерия. И застёжка не наша. Выдумка буржуйская.

— Это не выдумка, — Анна вздохнула. — Это ломбардное серебро. Проба — европейская. За такое в Москве дают как за полпальто.

— В Москве, может, и дают. А тут Ярославль. И мороз. — Он мотнул подбородком в сторону навеса, где свисало коричневое одеяло с узором роз. — Одеяло хорошее. Тёплое, венгерское. За серёжки дам его и три пачки «Явы».

— Без «Явы». Мне тепло нужно, а не рак. — Анна стиснула зубы. — И варежки. Вот эти, вязаные.

— Варежки — отдельный товар. Они на обмен с сахаром идут. — Григорий ухмыльнулся, вытащил из-за прилавка термос и отхлебнул. — У вас сахара нет?

— У меня есть связи, — ровно ответила она. — Если я замёрзну, ваши варежки вам уже не понадобятся. Я ведь адвокат.

— А-а, та самая. — Он окинул её взглядом. — Говорят, вы Кравцова вытянули. И Дремлюгу. Шустрая. За шустрость платят?

— Платят, — она свернула платок с серёжками. — Но не варежками.

— Ладно, адвокатша, держите. — Григорий скинул с крюка одеяло, сложил его и протянул. — Без сдачи, как говорится.

Анна выдохнула. Одеяло было тяжёлым, пахло нафталином, но плотным и настоящим. Она спрятала серёжки обратно в мешочек и убрала в сумку.

— Приятного обморожения, — буркнул он напоследок.

— И вам очередей без пельменей.

Когда она шагнула от лотка, шёпот позади рассыпался, будто его сдул ветер. Мимо пробежал мальчишка в рваной телогрейке, зацепив её локоть. Анна инстинктивно прикрыла сумку — и тут краем глаза увидела: в толпе между прилавками стоял мужчина. Серое пальто, заиндевевшая шляпа, неподвижный взгляд.

Он не двигался, не торговался, просто смотрел.

Анна прошла мимо мясного ряда, свернула за угол и нырнула за прилавок с консервами. Дыхание вырывалось облаками. Из-за спины доносился голос громкоговорителя:

— …в стране наблюдается устойчивый рост потребления колбасных изделий, подтверждающий благополучие советских трудящихся…

«Если бы ещё эти трудящиеся знали, как пахнут настоящие сосиски».

Она свернула в боковой переулок, обогнула ржавый грузовик, закрыла лицо платком. Мужчина в сером больше не появлялся.

Дома, расправляя одеяло на кровати и отряхивая его от пыли, Анна почувствовала, как в пальцах отпускает холод.

«Я поменяла серьги на тепло. Как на суде — право на жизнь, пусть и без красоты».

Снаружи над городом звенело стекло в окнах и шуршал ветер, а