тот же мужчина в сером пальто, стоящий у газетного киоска. Он не покупал, не читал. Просто смотрел.

— Что, снова он? — Григорий тоже заметил взгляд. — Не твой случайно?

— Если бы был мой — давно бы пошёл под статью, — голос её стал тише. — Следят. Но я не сдаюсь.

— Тогда завтра — в двенадцать, у молочного ларька на Всполье. Принеси что-нибудь… умное. Он любит цитаты, — Григорий хлопнул её по плечу. — Выживает не самый сильный, а самый хитрый.

— И самый тёплый, — Анна показала на своё одеяло в сумке. — Пока.

Очередь двинулась, шаг за шагом приближая её к хлебу и банке перловки, которую она терпеть не могла.

Но у неё был план. И за пазухой — знания, которыми можно было торговать не хуже чем варежками.

Снег под валенками хрустел особенно громко, как будто предупреждая. Анна свернула с Советской улицы, не дойдя до гастронома — у киоска с газетами стоял милиционер в шинели и меховой ушанке. Он неспешно останавливал прохожих, разворачивая книжечки паспортов. Двоих женщин уже отозвали к стене, мужчина показывал бумажку и кивал на заводскую проходную.

Анна чуть ускорила шаг и нырнула в переулок между булочной и парикмахерской. Там пахло углём, морозом и чем-то кислым — из подвала тянуло квашеной капустой. Над головой потрескивала лампа на столбе, тусклая и моргающая, как в кинохронике.

«Вот тебе и свобода передвижения, — подумала она, кутая лицо платком. — Тут каждый шаг — под прицелом милиции».

На углу у старого сарая она оглянулась. На той стороне улицы мелькнула знакомая фигура. Тот же серый пальто, та же заиндевевшая шляпа. Мужчина стоял, будто ждал кого-то. Или уже ждал её.

Анна плотнее прижала к боку сумку. Внутри, под замаскированной обложкой книги «История ВЛКСМ», хранились её заметки по делу Дремлюги, выписки из советского уголовного кодекса, адреса. Всё, что могло вызвать интерес у не того человека.

Она свернула за угол, где дома стояли ближе друг к другу, и воздух казался теплее. Дворник в телогрейке сгребал снег к забору. Он посмотрел на неё из-под вязаной шапки.

— Товарищ, далеко идёте? — Бросил он с любопытством.

— По делам, в коллегию. — Анна постаралась говорить ровно. — Улица Мельничная, потом направо.

— А то сейчас по центру не пройдёшь. Всех тормозят, как на войне. У одного паспорта нет — так он кричит, что забыл дома. Кто ж теперь верит?

— А часто такое?

— Как погода портится — всегда. И как кто-то новый появляется.

Анна кивнула и пошла дальше. За спиной снова заскрипел снег.

«Спокойно. Дыши. Ты не нарушила ничего. В твоих бумагах всё чисто. Почти».

Она свернула ещё раз, на узкий закоулок, где окна частных домов были заклеены крест-накрест полосками бумаги. На заборе висел плакат: «Бдительность — долг гражданина». Мужчина с биноклем на фоне радиовышки смотрел прямо на неё.

Внутри сжалось.

— Коваленко?

Голос прозвучал сзади. Она обернулась — Григорий.

— Не бойся, не серый. Я сам еле улизнул, — он поправил воротник кожанки. — Ты чего одна тут бродишь?

— Документы проверяют. Не хочется попадаться. — Она говорила сдержанно.

— Правильно. Ты же у нас не по линии комитета прибыла.

— Ты принёс адрес того с племянницей?

— Угу. Но не здесь. Вечером — у бани на углу Нагорной. Там нет патрулей. Иди по переулкам, там безопаснее.

— Переулки — не решето. Тень за мной с утра.

Григорий посмотрел через плечо.

— В сером?

Она кивнула.

— Тогда — вдвойне осторожно. Они сначала следят, потом спрашивают, где прописка. А потом ищут поводы.

— Я и без них уже вся в поводах, — она коротко усмехнулась. — Прачечная, гастроном, адвокатура.

— Ты не местная, Анна. Тебе всё приходится учиться заново. Даже прятаться.

— Спасибо за напоминание. Вечером на Нагорной?

— Там и будем.

Он исчез за углом, оставив её в шуме фонарей и шорохе вьюги, что ползла из дворов.

Анна подтянула шарф и пошла вперёд. Медленно, осторожно. Каждое окно могло быть глазом, каждый силуэт — вопросом. Но внутри уже не дрожала. Это был новый порядок, новая улица, и она училась по ней ходить. Шаг за шагом.

Треск печки отдавался в чугунной трубе, будто зевота старика. Ночь опустилась на коммунальную кухню, слабо освещённую лампочкой под абажуром с бахромой. Воздух был натянут, как струна, и пах мукой, варёным луком и капустой из кастрюли, оставленной кем-то на плите. Вдоль стен — тазы, миски, алюминиевые кастрюли; на подоконнике стояли банки с рассолом и зимними заготовками.

Анна стояла у стола в старом халате поверх свитера, с закатанными рукавами. Перед ней — миска с мясным фаршем и гора белоснежной муки. Она месила тесто неловко, сжимая губы, будто ведя допрос.

— Крути не в кулаке, а в ладони. Вот так, кругом, — Клавдия, соседка-учительница, сидела у печки с газетой «Литературная Россия», попивая чай. — А то у тебя не пельмени будут, а галушки для фронтовой каши.

— Я стараюсь, — Анна вздохнула и отщипнула кусочек теста. Пальцы липли, мука цеплялась к свитеру. — У меня в Москве готовили пиццу. Покупали тесто в магазине.

— Пиццу? — Вмешался Фёдор, студент с третьего этажа. Он наливал себе кипяток из эмалированного чайника. — Это где ж ты в Москве жила, что пельмени за западную моду променяла?

— В 2005 году, — пробормотала она машинально, и тут же одёрнула себя. — В двадцать пятом квартале. Там рядом магазин был…

— А, на Бабушкинской? Там у них снабжение получше, — Клавдия оторвалась от газеты. — Но всё равно, пельмени — не шутка. Это не модное баловство, а ужин на три дня.

Анна кивнула, раскатала кружочек и неловко положила в него фарш. Слепила по центру — слишком много, тесто лопнуло.

— Мало муки. Надо подсыпать, — подсказал Фёдор и подошёл ближе. — Вот, смотри. Фарша чуть-чуть, лепёшка потоньше, и защипывай по краю, не посередине.

Он взял её лепёшку, ловко свернул и выдал почти идеальный пельмень.

— Прекрасно, — Анна усмехнулась. — Два диплома, а пельмени — квест.

— Тут не дипломами лепят. Тут памятью, — Клавдия перевернула страницу. — У меня бабка лепила по триста штук на зиму. Под марлей хранили. Сейчас всё не то…

Печь за её спиной хрустнула. Анна вздрогнула