тоскует, — вдруг сказал Михаил. — По женщине в доме. Я не говорю «мама» — не хочу давать ложную надежду. Но он сам рисует её.

Анна снова посмотрела на мальчика. Тот сосредоточенно держал язык между губами, выводя крышу.

— Он добрый. И слишком серьёзный. У него ваша осанка, — сказала она.

Михаил тихо усмехнулся.

— Слишком серьёзный — потому что был на похоронах. Слишком добрый — потому что остался один.

Анна сглотнула.

— Я бесплодна, — произнесла она, глядя в окно. — Простите, не знаю, зачем это сказала.

— Может, потому что я вас не осуждаю, — мягко ответил он.

Они сидели молча. Скрипнула дверь — кто-то вошёл и сразу ушёл. Где-то за стенкой глухо гремели книги. Библиотекарь подняла глаза, но не вмешалась.

— Он вам доверяет, — сказал Михаил. — Это редко. Особенно для него.

Анна посмотрела на мальчика. Артём протянул ей мишку.

— Подержите. Он боится чужих, но вас не боится.

— Спасибо, Артём, — сказала она, беря мягкую игрушку.

— Нарисуйте крышу. Красную.

— Обязательно.

Михаил встал.

— Мне пора. Я хотел сказать… Вы не одна.

Она подняла глаза.

— Спасибо, Михаил.

Он слегка кивнул. Потом наклонился, поправил шарф у неё на плече и сказал шёпотом:

— Дом нарисовали. Теперь найдите, где в нём вы.

Он ушёл. Тихо. Как и пришёл.

Артём посмотрел на рисунок.

— Знаете, кто вы? Вы — тётя, которая пришла из другой страны. Но не злая. Просто уставшая.

Анна сжала мишку.

— Усталая, но настоящая.

В окно бился свет фонаря. Библиотека казалась тёплой, как живот под одеялом. Бумага шуршала, карандаши катились по столу. И среди этих старых книжных запахов она, впервые за всё время, ощутила не страх, а дыхание чего-то похожего на дом. Пусть нарисованный. Но её рукой.

Коридор коллегии был узкий, обшарпанный, с облупленными стенами, пахнущий чем-то одновременно кислым и прелым. Электрическая лампочка на потолке мерцала, как старая звезда, уставшая держаться в темноте. Половицы под валенками Анны скрипели с обидой, будто жаловались на новую эпоху, что в ней поселилась.

У дверей, ведущих в комнату заседаний, стояли двое: Жданов из транспортных дел и Фаина Петровна, старшая по этике. Они говорили вполголоса, но как-то нарочито, будто специально, чтобы услышала она.

— Методы у неё, конечно… не по букве, а по настроению.

— Ну, победа по делу Дремлюги, да ещё эта история с баней… Ты понимаешь, прокуратура уже на ушах.

— Вот-вот. Не хватало нам ещё проверки из обкома.

Анна прошла мимо, не ускоряя шаг. Лицо — спокойное, почти скучающее, но внутри — дрожь. Как тогда, в первом своём процессе в Москве, когда против неё выставили бывшего преподавателя, чтобы «поставить на место».

«Здесь мои победы — не повод для уважения, а предлог для доноса», — мелькнуло в голове.

Она вошла в свою комнату, захлопнула дверь и сразу закрутила ключ. Печка потрескивала сдержанно, как будто знала, что шум — роскошь. От стены тянуло холодом. Под пальцами — шершавая поверхность деревянного пола, знакомая, как лицо.

Анна скинула валенки, накинула серый халат поверх свитера и опустилась на колени. Под ковриком — доска, которая слегка люфтила. Её ногти поддели край, и доска подалась. Под ней — коробка от подшивок «Советской юстиции», а в ней — заметки, склеенные из газет, обрывки черновиков, даты, адреса, распечатанная вручную таблица по статьям УПК.

Рядом — часы. Не ходики, не советский будильник, а те самые — современные, электронные, которые почему-то не сломались при прыжке во времени. Сейчас они вспыхнули — слабо, едва уловимо — когда её пальцы коснулись обложки с делом Дремлюги.

«Они реагируют на правду или на страх? Или на что-то между?».

Она аккуратно убрала всё обратно, накрыла половицей и поставила сверху табурет. Потом села за стол, но не зажигала лампу — лишь свет от печки и уличный отблеск фонаря через занавеску.

Послышались шаги — мягкие, мелкие. Кто-то прошёл по коридору. Скрипнули доски.

Антонина, секретарь с соседнего кабинета, остановилась у двери. Тень замерла.

— Анна Николаевна… вы… ещё работаете?

— Да. У меня апелляция утром.

— Понятно. Вы знаете, что завтра из обкома будет представитель?

— Слышала, — ответила она спокойно. — Есть основания?

— Степанов что-то передавал через Жданова. Вы же понимаете — я просто предупреждаю. По-доброму.

— Спасибо, Антонина.

— Я не против вас. Но вы слишком заметны.

— В этом и беда.

Шаги удалились. Тень исчезла. В коридоре снова воцарилась тишина, только где-то в стене капала вода, будто кто-то плакал.

Анна встала, подошла к окну. Занавеска чуть дрогнула — ветер. Фонарь мигнул, и она увидела своё отражение в стекле: усталое лицо, волосы в небрежной косе, глаза, в которых давно не было сна. И все же внутри что-то сияло — крошечный свет, упрямый и живой.

«Я виновата. Я купила Кравцова. Я закрутила гайки в деле бани, чтобы получить справку. Но Дремлюга свободен. А мальчик с мишкой снова рисует дом. Это значит — я на верном пути».

Печка щёлкнула. Где-то хлопнула дверь. За стеной кто-то чихнул, кто-то откашлялся. Всё было по-настоящему. Грязно, опасно, холодно. Но — живо.

Анна села за стол, достала лист и начала писать от руки:

«Ночь. Май. Ярославль. Коллегия. Проверка. Адвокатская совесть — штука бесполезная без выбора. Я выбрала. Пусть платой станет покой. Но не их победа».

Она аккуратно вложила лист в старую папку и поставила рядом с печкой, чтобы подсушился.

Утро будет трудным. Но она уже решила.

И назад пути не было.

Глава 24: Холод коммуналки

Раннее утро мая пробирало до костей. В коммунальной кухне было темно, и только тусклая лампа над дверью бросала на потолок мутный круг света. Печка потрескивала в углу, от неё тянуло влажным жаром, пополам с запахом угля и старой сажи. Анна стояла у топки, закатав рукава свитера, и старалась не уронить щипцы.

На носу сползал платок, на руках — чёрные разводы от угольной пыли. Сумка с заметками, завернутыми в обложку «Истории ВЛКСМ», стояла у стены, подальше от чужих глаз. Рядом на столе — миска с подсохшей кашей, на стене — зачумелое расписание уборки, в котором напротив её фамилии уже стоял жирный крестик от Клавдии.

«В 2005-м у меня был тёплый пол. А тут — кочегар, адвокат, разведчица и шпион в одном флаконе», — подумала Анна,