Коридор коллегии адвокатов Ярославля встретил Анну глухой тишиной и запахом сырости. Узкое пространство, где обои отошли от стены, а лампы тускло мигали под потолком, напоминало ей подъезды старых московских домов, но с одной разницей — здесь всё дышало надзором.

— А я говорила, не просто она… — донёсся женский голос за приоткрытой дверью приёмной.

— Да у неё связи, не иначе, — отозвался мужской, хрипловатый, с намёком.

Анна не остановилась. Прошла мимо, не оборачиваясь. Сумка прижата к боку, взгляд — вперёд.

«Тут мои победы — повод для сплетен. В Москве они приносили уважение. Здесь — подозрения».

Она свернула влево, к своей комнате, где печь потрескивала, словно сердясь на сквозняк.

— Анна Николаевна, — голос сзади, знакомый. Нина. — Поздно как... Опять в суде допоздна?

— Да, по делу Красавина.

Нина сжала губы.

— Говорят, вас проверять будут. Неофициально пока.

— Кто говорит?

— Все.

Нина кивнула на приёмную.

— Не стоит давать поводов. У нас тут не Москва.

— Я заметила. Спокойной ночи.

Анна вошла в комнату, прикрыв за собой дверь.

Печь потрескивала неуверенно, выдыхая редкими порциями тепла. На столе лежали журналы, список ходатайств, карандаш, обгрызенный до основания.

Она сняла пальто, закуталась в свитер, села на корточки у пола. Потянула половицу — под ней коробка из-под сапог, обёрнутая газетой «Правда».

Открыла. Внутри — часы, чуть светящиеся, как будто тянулись к ней воспоминаниями о митинге. И ещё — листы с пометками, схемами, чужими именами. Подпольные списки. Связи. Слова, которых в 1969 году не должно было существовать.

Анна прижала ладонь к часам.

«Я не шпион. Я просто адвокат. Из будущего. И я делаю всё, чтобы спасти настоящих».

Стук каблуков в коридоре. Шёпот.

— Она у себя.

— А что она сделала с делом Дремлюги? Уж больно гладко всё прошло.

Анна встала, подошла к двери, приоткрыла, заглянула в щёлку. Силуэты двоих у окна приёмной. Один с папкой, другой с пальто на руке.

Она вернулась к коробке, уложила туда заметки. Добавила часы. Закрыла. Придвинула половицу. Осторожно, беззвучно.

Села на край кровати. За стенкой слышался кашель, скрип кровати, звук выключателя.

«Каждая победа спасает одного, но приближает меня к краю».

На подоконнике стояла почтовая открытка — Ярославль, кремль, белые башни. Анна взяла её, повернула. Чистая. Ни слова.

Она подумала о Михаиле. О том, как он смотрел на неё через чашку чая.

«Он судья. А я — риск. Но его сын — свет. Ради этого можно остаться. Ради него. Ради тех, кого ещё можно спасти».

Стук в стену. Нина.

— Свет погаси. Проверка идёт.

— Сейчас.

Анна выключила лампу. Комната погрузилась в полумрак. Печь треснула, выпустив язык света.

Она легла, укрывшись шерстяным одеялом, слыша, как за стеной кто-то переговаривается шёпотом.

Страх грыз. Но под этим страхом — решимость.

Сон не шёл. Она прислушивалась: шорох, хруст, дыхание ветра за окном. В таких ночах 1969 года времени казалось больше, чем в любом году 2005-го.

Анна сжала край одеяла.

«Я здесь. И я останусь. Пусть шепчутся».

Глава 26: Пропаганда и рынок

Утро было сыроватым. Ветер с Волги тянулся по пустым улицам Ярославля, оставляя липкий холод на щиколотках. Анна Николаевна шла к Дому культуры, кутаясь в шерстяной платок. На ней было потёртое платье и свитер, в котором она почти срослась за последние месяцы.

Дом культуры стоял как нечто вечное — фасад облез, но лозунг над входом сохранялся в первозданной ярости: «Коммунизм — это Советская власть плюс электрификация всей страны!»

Анна прошла внутрь, приложив комсомольское удостоверение к груди.

— Проходите, — устало сказал дежурный, пролистывая список. — Товарищ Коваленко, верно? Вы теперь у нас за юридическим отделом.

— Временно, — ответила она.

В зале было холодно. Воняло сыростью, пылью и дешёвым табаком. Лампы под потолком мерцали жёлтым светом. Ряды деревянных стульев скрипели, когда кто-то двигался.

Анна села в самом конце. Перед ней — портрет Ленина, чёрно-белый экран и зрители, одетые кто в фуфайку, кто в тёплый платок, будто не лето, а ранняя весна.

На экране шёл фильм. Тракторы. Комбайны. Рабочие, машущие флажками. Колхозницы, собирающие яблоки, как будто им платят не трудодни, а доллары.

Громкоговоритель скрипел, как дверной косяк:

— …таким образом, социалистическое соревнование между Ярославским и Костромским тракторными заводами показало, что…

Анна поджала губы.

«Тут аплодируют тракторам, а я должна кивать».

Справа от неё сидела женщина с натруженными руками, пахнущая хозяйственным мылом. Та хлопала по сигналу — два удара после каждого лозунга.

Анна похлопала тоже. Один раз. Другой. Ровно, тихо.

Ведущий — мужчина в сером костюме с усталым лицом и шершавым голосом — встал у сцены.

— Товарищи! Следующее собрание состоится третьего числа. Просьба без уважительной причины не отсутствовать.

Анна скользнула взглядом по залу. Кто-то зевнул, кто-то покуривал украдкой.

Но один мужчина выделялся.

В сером пальто, сидел у двери, не хлопал, не смотрел на экран. Его взгляд будто изучал зал. И когда он встретился с её глазами, Анна ощутила, как холод от стула проходит по позвоночнику.

«Он тот, что стоял у дома. Значит, за мной следят».

Она плотнее прижала к себе сумку. Внутри — книга «Ленинский комсомол». В обложке — её заметки по делу Красавина, вклеенные схемы допросов, имена тех, кого можно было вытащить.

Экран мигнул. Лица рабочих сменились кадрами с детьми — «будущим Родины». Анна сжала челюсть.

«На фоне этих детей я защищала Кравцова. Выбрала деньги. Уверенность. Преступника».

Потом — мелькание титров. Музыка. Площадь, салют, Сталин ещё на фото с Лениным.

Аплодисменты. Сухие, однообразные.

Анна встала одновременно со всеми.

— Коваленко, — прозвучал голос сзади. — Вы теперь у нас активист.

— Формально.

— У нас всё формально. Только формальность разная.

Он не улыбался. И не угрожал. Просто констатировал.

— Конечно. Буду приходить.

Она вышла в коридор, не оглядываясь. У входа тот же мужчина в сером уже говорил с кем-то из работников. Она услышала:

— Адвокатша? Недавно. Из Москвы. Странная. Говорят, у неё дела — как под копирку. Все выигрывает.

Анна спустилась по ступенькам.

Возле крыльца на старом гвозде висело объявление: «Просьба жильцам коммунальных квартир беречь воду. Подача будет ограничена с 18:00 до 21:00».

Она хмыкнула.

«Значит, придётся ещё и дежурства у ванной расписывать. А в Москве в это время я ходила в душ после заседания».

По дороге обратно Анна ни разу не