— Ладно, ладно, стойте. Барышня с мозгами в дефиците — надо держать рядом.

Он достал из ящика две завернутые в серую бумагу пачки сахара и аккуратно вложил сверху пачку сигарет. Улыбнулся в усы.

— Приятно с вами работать, Анна Николаевна. Всё по-умному, по-деловому. Как у вас там в прокуратуре говорят?

— «По справедливости и согласно УПК», — ответила она с лёгкой усмешкой. — Хотя вы и без кодекса сообразительный.

Слева от них раздался тихий шёпот. Пожилая женщина с тележкой тихо говорила кому-то:

— Слыхала? Вчера опять кого-то арестовали. Из тех, кто листовки печатал.

— Адвокатша тут одна, говорят, оправдала какого-то… — ответила другая. — Подозрительно всё это.

Анна напряглась. В толпе мелькнул силуэт мужчины в сером пальто. Он стоял у рыбного лотка, делая вид, что рассматривает скумбрию, но взгляд был направлен прямо на неё.

«Он уже второй раз. Первый — у Дома культуры. Теперь — здесь».

Она быстро засунула сахар и сигареты в сумку, проверила, на месте ли папка с заметками. Всё цело.

— Бывайте, Григорий. Мне пора.

— Только осторожней. Если что — я вас не знаю.

— И правильно делаете. Я вообще никто.

Анна свернула за угол, не ускоряя шаг, но чувствуя, как сердце грохочет под свитером. Позади всё так же надрывался громкоговоритель:

— …путь к светлому будущему лежит через сознательность и дисциплину…

Она прошла мимо очереди к молоку, мимо афиши с надписью «Социализм — наше будущее», покрытой инеем, и свернула в подворотню.

«Теперь Клавдия смягчится. Сахар растопит её броню. Но слежка… это уже не паранойя».

Холод пробирался под платок, но Анна не дрожала. Только сжимала в руке край сумки — как солдат держит кобуру.

Анна шагала вдоль кирпичной стены хлебозавода, стараясь держаться ближе к тени. Воздух был колючим, будто не июнь, а конец марта. Сырые валенки хлюпали по подтаявшему снегу, под ногами скользила грязь с песком, а на щеках выступал холодный румянец. Из открытой форточки соседнего дома пахло углём и капустой.

На углу улицы, у табачного киоска, стояли двое в шинелях с красными повязками. Один держал раскрытую книжку, другой — внимательно изучал документы пожилой женщины в платке. Вокруг замерли прохожие, затихли разговоры, лишь громкоговоритель на столбе продолжал назидательно:

— …проверка документов — не формальность, а проявление бдительности! Каждый гражданин обязан…

Анна свернула резко в переулок. Каменная брусчатка там уходила под косым углом, а над головой свисали бельевые верёвки.

«Каждый переулок — как лабиринт для беглеца. Только нет выхода из этого лабиринта. Он круговой».

Вокруг неё — хмурые люди в фуфайках, сапогах, кто-то везёт санки с дровами, кто-то — корзинку с банками. Она выделялась. Не одеждой — её свитер был достаточно советским, а осанкой, взглядом, тем, как держала сумку.

Сумка.

Анна сжала ремешок покрепче. Внутри — свернутые вдвое листы, втиснутые в старую обложку книги «Ленинский комсомол». Её заметки. Психологические выкладки по делу Кравцова, таблицы наблюдений, копии объяснительных, зашифрованные аббревиатурами. Всё это могло бы показаться безобидным — если бы кто-то не начал читать между строк.

На железных воротах висел плакат: «Бдительность — долг гражданина». Краска облезла, буква «Б» потекла вниз, как капля крови.

На повороте переулка её догнал голос:

— Гражданка, документы предъявите.

Анна обернулась. Милиционер в шинели, лет тридцати, с серьёзным лицом и белыми усами.

— Вы почему в переулок-то свернули?

— Я живу на Дзержинской, — ровно ответила она. — Магазин на углу закрыт, решила обойти. Документы при мне.

Он взял её паспорт, раскрыл, повёл пальцем.

— Коваленко Анна Николаевна… Москва… Прописка временная. Что в Ярославле делаете?

— Работаю юристом в коллегии. У меня приём сегодня вечером.

Он повёл глазами по строкам, потом бросил взгляд на сумку.

— Сумочка тяжёлая у вас. Учебники?

— Методички. Готовлюсь к семинару.

Он вернул паспорт, ещё раз глянул на её лицо.

— Не гуляйте по таким дворам. У нас тут бдительность.

— Я стараюсь, — кивнула она. — Спасибо.

Он кивнул в ответ и отошёл к следующему прохожему.

Анна двинулась дальше, стараясь не ускоряться, но сердце колотилось. У окна дома №12 она остановилась — якобы поправить платок. Оттуда, с противоположной стороны, по тусклой дорожке шёл тот самый мужчина. В сером пальто. Медленно, уверенно, как будто просто гуляет.

«Он опять. Уже третий раз. Сначала у Дома культуры. Потом — рынок. Теперь — здесь».

Она свернула во двор, где по колено лежал мокрый снег и стояли металлические бачки для мусора. Под ногами хрустели остатки угля, валялись обрывки газет. Крыша над сараем капала.

— Ой, девушка, аккуратнее, скользко! — Окликнула её старушка с ведром.

— Спасибо, вижу.

Анна поднялась по скользким деревянным ступенькам к чердачному ходу, который знал только один человек — соседка с третьего, у которой когда-то лечила мужа от алкогольной зависимости с помощью своих знаний.

Там, в узкой кладовке над лестницей, в щели между досками, был тайник. Её собственный тайник.

Она вытащила папку, достала из неё один лист, свернула и спрятала внутрь газеты. Остальное оставила — ей ещё нужно было сверить кое-что с Ивановым.

Когда спустилась, мужчина в сером пальто исчез.

«Никто ничего не видел. Никто ничего не знает. Но я — всё вижу».

Проходя обратно по двору, она услышала разговор за забором:

— Слыхал? Опять кого-то арестовали за рукописи.

— Адвокатша новая — подозрительная. Говорят, не местная. С умом.

Анна шла, не оборачиваясь, будто это всё не про неё. Но пальцы в кармане судорожно сжимали уголок платка.

На выходе из двора стояла чугунная урна. На ней чёрным было выцарапано: «Смотри за собой».

«Смотрю. И за собой, и за ними. Только бы не моргнуть не вовремя».

Анна свернула к следующему переулку, где в лужах отражались плакаты и фонари. Шла мимо чужих окон, чужих жизней, держа под мышкой сумку, в которой билась каждая её мысль — словно сердце беглянки.

Комната, как обычно, встречала Анну холодом — печка догорала, оставляя лишь редкий треск и тяжёлый запах несгоревшего угля. Сквозняк от окна скользил по полу, цеплялся за ноги, пробирал под свитер. Пламя свечи на столе колебалось, будто само чувствовало опасность.

Анна сняла валенки, оставив их у двери, и сразу бросила взгляд на щель между половиц. Соседи за стеной шептались — глухо, как мыши под штукатуркой. По голосу она узнала Нину и Клавдию. У Нины — всегда тон, будто она что-то вынюхивает,