На столе лежала книга «Ленинский комсомол», в обложке которой она носила свои записи. Анна положила её рядом с коробкой из-под конфет «Коровка», старой, потёртой, с облупившейся картинкой бурёнки на крышке.

Она присела у стены, осторожно проверяя, не откинулась ли доска под весом — пока держалась. Вытащила тонкое лезвие из кармана, вставила его в зазор между половиц. Щелчок, скрип — доска поддалась.

— Тьфу, Господи, свечи экономить не умеют, — раздалось за дверью. Голос Нины.

Анна затаилась.

«Каждый шаг — улика. Каждое слово — капкан».

Подождала полминуты. Тихо. Шаги удалились. Она выдохнула.

Коробка была пуста. Она бережно достала из сумки свернутые листы. Среди них — записи по делу Красавина, заметки по методу Кравцова, таблица пересекающихся формулировок в приговорах с 1966 по 1968 год. Сверху — письма, написанные, но неотправленные. Михаилу. Артёму. Себе.

В последнюю очередь — часы. Простые, с поцарапанным стеклом, но с чётким ходом. Она не знала, как объяснить, почему именно они, почему именно с ними ей легче. Особенно, когда стрелка дрожала — будто реагировала на воспоминания о Красавине.

«Не мистика. Просто — связь. Символ. Или утешение. Пусть будет».

Анна уложила всё внутрь коробки, добавила сверху фантик от карамели, чтобы казалось мусором, и плотно закрыла крышку.

— Ты что там мебель двигаешь? — Раздался снаружи грубый голос Григория.

— Половица скрипит. Всё в порядке, — громко ответила она.

— А то у нас недавно под ковром хранили банки — весь подъезд в сиропе был.

Анна поднялась, поставила доску на место, вдавила ногой, прошлась туда-сюда, проверяя, не торчит ли край.

Свет свечи дрожал, отбрасывая пляшущие тени по стенам. В углу шкаф поскрипывал — ей чудилось, будто кто-то прячется внутри.

Она подошла к двери, закрыла на крючок. Вернулась к столу.

«Всё. Спрятано. Осталось только — помнить, что не забыто».

Анна села у окна, натянула на плечи серое одеяло. На подоконнике лежала газета «Правда», с заголовком: «О триумфе советского правосудия в Сибири».

Она усмехнулась — тихо, почти беззвучно.

«Ирония. Кто кого будет судить — ещё не ясно».

На улице за окнами ветер раскачивал провод. Где-то во дворе скрипнула калитка. Анна держала руки на коленях, чувствуя, как с них сползает напряжение. Но внутри всё ещё оставалась дрожь.

Она не знала, что будет утром. Но знала — коробка под полом хранит больше, чем записи. Она хранит её голос. А значит, и надежду.

Свеча дотлевала, оставляя по стенам пляшущие пятна света, будто кто-то медленно листал страницы чужого прошлого. Анна сидела за столом, обмотав ноги одеялом, и сосредоточенно ковырялась в вязке — клубок серо-голубой шерсти упрямо крутился по краю стола, а спицы в её пальцах жили отдельной жизнью: то падали, то цеплялись друг за друга, то просто гнулись под неуверенными движениями.

— Да чтоб тебя... — прошептала она, уронив правую спицу второй раз за минуту.

Из-за стены донёсся сдержанный смешок. Она вздрогнула.

— Чего там у тебя гремит опять? — Раздался голос Нины, ворчливо-сонный, но явно с интересом.

— Да нитки путаются, — бросила Анна, стараясь придать голосу непринуждённость.

— Лучше бы спала. Соседям не даёт, — пробурчала Нина и ушла, шлёпая по полу тапками.

Анна подождала. Тишина. Только треск угля в печке, да чуть слышный ветер за окном. Она снова взяла спицы. Пальцы дрожали от усталости и холода.

«В двухтысячных вязали только ради стиля. Или из тоски. А тут — из нужды. Тут спицы — мой пропуск в их мир. Или хотя бы повод не задавать вопросов».

Она набрала новый ряд — криво, с пропущенными петлями, но узор вырисовывался. Как и в делах — важно не то, насколько красиво, а чтобы держалось. Чтобы грело.

Моток шерсти упал на пол, покатился под стол. Она сползла с табурета, достала его, смахнула пыль.

«Да, адаптация. А потом — анализ. Как всегда».

Коробка с заметками под полом не выдавала себя ни треском, ни звуком. И только когда Анна случайно задела пяткой доску, её охватил короткий страх: «А вдруг кто-то слышал? Вдруг спросят, что под полом? Вдруг...».

Она заставила себя вернуться к вязанию.

Петля. Петля. Ошибка. Исправление.

В комнату медленно вползали воспоминания — Михаил на трибуне, Артём на допросе, дело Кравцова с этим гнусным соглашением, подписанным ради пустой ванной.

«Я предала Красавина. И спасла того, кто выкинул жену на лестницу».

Свет свечи дрогнул — будто подтвердил. Но вязание шло. Петля. Петля. Снова ошибка.

— Ты не так держишь, — вдруг раздалось из-за двери.

Анна замерла.

— Нина, ты ещё не спишь?

— А что мне, дожидаться, когда ты спалишь дом?

Анна встала, открыла дверь. Нина стояла в фланелевой ночной рубашке с подбитым воротником.

— Дай сюда, — она взяла у неё спицы. — Смотри. Левую руку выше, вот так. Шерсть — на указательный. И не тяни. А то растянешь шарф — потом в него только самовар заворачивать.

Анна кивнула, молча. Глядя на то, как ловко и быстро шевелятся пальцы соседки, она почувствовала укол уважения.

— А чего ты взялась-то вдруг? — Спросила Нина, возвращая спицы. — Не твоя вроде забота.

— Думала, шарф связать кому, — неопределённо ответила Анна. — Холодно ведь.

— Мужу?

— Соседу, — она поймала себя на этом внезапном импровизированном вранье, но решила — так даже лучше.

Нина фыркнула.

— У нас тут соседи не те, чтобы им шарфы дарить. Но… учись. Девка ты вроде не глупая.

Анна улыбнулась — почти искренне. Нина ушла, оставив за собой слабый запах креозота и хозяйственного мыла.

Анна снова села. Спицы в руках слушались лучше. Может, из-за того, что теперь движения казались не такими чужими.

Она подумала о Москве. О вечерах, где телевизор гудел на фоне, а чайник свистел с электрической плитки. О том, как вязание казалось в прошлом жизнью чужой — старушечьей.

А теперь…

«Теперь каждая петля — как доказательство. Я умею быть своей. Я умею учиться. Я умею жить даже тут».

Она довязала ещё пару рядов и отложила спицы. Тень от свечи прыгнула по стене. В комнате было всё ещё холодно, но уже не так пусто.

Шарф начинал обретать форму. Как и она — в этом странном времени, где даже нитка шерсти могла стать якорем.

Она укрылась одеялом, закрыла глаза.

«Утром снова дело. Но сегодня я научилась делать петлю. И никто