видеть мощи, так как вовсе не желали заплатить за это несколько талеров, что могут делать более благочестивые люди. Нам показали подарок императора Александра значительной ценности.

Служба началась. Каждый монах взял себе стул и крестился, в то время как священник внятно и с благоговением служил обедню. Только старик игумен сидел в своем кресле, остальные же все стояли и клали поклоны почти до самого пола. Для нас богослужение это было совершенно непонятно. В заключение большинство удалилось. Мы же остались еще, чтобы рассмотреть достопримечательности церкви. Сперва нас повели в часовню, которая должна была обозначать место Неопалимой Купины, так как невежественное духовенство умеет обыкновенно всякому рассказанному в Библии происшествию определять будто бы его настоящее место. Так, например, вблизи монастыря, почти на всех выдающихся пунктах, воздвигнуты неизвестно для чего кресты. При входе в часовню мы должны были снять башмаки и идти по разостланным на полу коврам в одних чулках. Нам показали, если я не ошибаюсь, в одном стеклянном шкафу и самую Неопалимую Купину. Затем нам показывали еще украшенные бриллиантами молитвенники, ковры, образа, епископские посохи, чаши, ладанницы, кружки и другие вещи. Вблизи алтаря пономарь обратил наше внимание на каменный ящик, в котором будто бы находились останки святой Екатерины, покровительницы этого монастыря.

21 ноября. Сегодняшний день был посвящен преимущественно посещению монастырского сада. Уже издали видели мы его вчера; его привлекательная зелень среди буро-красных масс скал была так приятна для глаз, что сердце стремилось прогуляться под сенью тенистых аллей и подкрепить себя прохладной водой источника.

Мы вошли в сад через подземный ход, о котором я упомянул выше, и вышли прежде всего на дорогу, идущую посреди сада, которая вывела нас к развалинам. По рассказам нашего проводника, здание это, разрушенное землетрясением, служило в прежнее время обсерваторией. Недалеко отсюда находится небольшая часовня со склепом, в котором похоронены умершие в монастыре монахи. Но тела их сначала просто зарывают в землю и только после того, как они истлеют и превратятся в скелет, их переносят в склеп. Это совершается в промежуток от пяти до шести лет.

Все расположение сада свидетельствует о победе труда над суровой природой. И действительно, обратить гранитную скалу в плодородную землю не безделица. Сначала разбросанные обломки скал превратили в стены для террас; очищенное же от камней пространство наполнили плодородной землей, выровняли и разбили гряды. Затем провели очень длинные каналы, для того чтобы собрать текущую со скал воду и провести ее в сад. С крайней заботливостью берегут ее там, чтобы не пропала ни одна капля этой столь необходимой влаги. Ежедневно употреблялось только определенное количество ее, и только благодаря этой экономии возможно было устройство сада. Высокие кипарисы придают ему монастырский вид. Между тем подсаживаются и новые саженцы, чтобы из них вырастали деревья. Затем их срубают, распиливают на доски или столбы и употребляют в монастыре на постройку, например, часовен. Кажется, как будто бы в течение целых столетий здесь работал один и тот же садовник. Все здесь содержится по определенным, неизменным правилам. В саду разводят миндаль, фиги, виноград и разные овощи порядочного достоинства единственно для потребления монастыря. Меня в особенности заинтересовал один весьма древний фиговый кактус, на листьях которого монахи вырезали день, место своего рождения и день их вступления в монастырь. Пиетро со вздохом указал мне листок, на котором было вырезано его имя и год его прибытия на Синай.

В настоящее время в монастыре 26 монахов. Все они, за исключением одного русского, греки, родом частью из Греции, частью из Леванта. Между ними видно много старцев, довольно здоровых и бодрых. Пиетро уверял меня, что, кто жил долгое время на Синае, редко не достигал 80 лет. Причиной этого могут быть чистый альпийский воздух и строгая постная пища, которая хотя и питательна, но до того проста, что, кто раз поел ее, может составить себе понятие, какие кушанья изготовляли в раю наши праотцы Адам и Ева. Монахи только раз в день едят горячие кушанья и по данному знаку собираются для этого в столовую.

Я присутствовал на одном их обеде. После краткой молитвы, прочитанной священником перед алтарем, находящимся в столовой, монахи уселись в известном порядке за длинные столы. Обед прошел тихо и безмолвно. Первым поднялся из-за стола игумен, за ним последовал священник и три раза ударил в звонкий колокол. Тогда встали и все остальные; священник снова прочитал молитву и направился к двери, где, проходя мимо стоящего у входа игумена, так низко поклонился ему, что пальцами вытянутой руки коснулся пола. Остальные последовали его примеру и получили от игумена благословение.

Насколько гостеприимными и предупредительными показались нам монахи вначале, настолько алчными, корыстолюбивыми и грубыми оказались они впоследствии. И на Синае остались они верны своему национальному характеру. С нас потребовали огромную плату под видом скромного подаяния в пользу бедной церкви за оказанный нам радушный прием. Каждую услугу они заставляли нас дорого оплачивать и надоедали нам донельзя своею навязчивостью с разного рода услугами. Так, между прочим, объявили они нам, что взойти на Синай мы можем не иначе как в сопровождении одного из монастырских братий и за это каждый из нас должен заплатить 27 египетских пиастров; что верблюдов для обратного пути мы должны заказать через монастырского служителя и за это заплатить ему 18 пиастров «на новые башмаки» и т. п. Все это было высказано таким образом, как будто это так и должно быть и иначе быть не может. Священники были также на их стороне. К сожалению, я слишком долго путешествовал, чтобы добровольно покориться всем этим бесстыдным требованиям. Прежде всего я нашел лишним дарить «бедной» церкви небольшую сумму, 48 талеров, причем рассчитывалось на каждого в день всего по 3 талера, потому что именно в этой бедной церкви мы видели такие драгоценные каменья, из которых один мог бы обогатить всех нас троих; во-вторых, мы были уверены, что найдем дорогу на святую гору и без поповских проводов, а в-третьих, мой фирман был со мной, и я решился тронуть сердце начальника монастырской стражи, хотя бы оно было тверже скал, на которых он выстроил свою хижину. Мы спокойно сообщили им наше мнение и тем вызвали на всех лицах в высшей степени комический ужас, в особенности когда я тут же заметил, что, несмотря на все это, мы желали бы пробыть здесь еще несколько дней и пользоваться гостеприимством монастыря «Maladetti eretici», — проворчал один. «Fate come volete», — другой. Последнее действительно показалось нам разумно