что прибрежные районы населяют сорухи, воинственное племя, никогда не отступающее в битвах.

Этцвейн рассматривал аляповатые наброски Крепоскина:

– В трех тысячах километров на юг, если следовать вдоль реки, мы будем в районе Бурнун и окажемся где-то здесь, неподалеку от равнины Лазурных Цветов.

Ифнесс не интересовался мнениями Этцвейна.

– Эти зарисовки не дают точного представления даже о взаимном расположении ориентиров, – сухо отозвался историк. – Пролетим требуемое расстояние, приземлимся, изучим ситуацию на месте. – Он взял у Этцвейна книгу, закрыл ее и отвернулся, погрузившись в какие-то размышления.

Этцвейн угрюмо усмехнулся. Он уже привык к бесцеремонности землянина и больше не позволял себе раздражаться. Пройдя вперед, Этцвейн встал на носу лодки, поглощая взглядом бескрайние темно-лиловые леса, бледно-голубые дали, обширные крапчато-зеленые болота и полузаросшие старицы, темно-серебристую ленту Кебы. Дикий Караз! Вот куда его привели страх бездействия и скуки, томление по новизне. Ифнесс? Что заставляет брезгливого, холеного землянина подвергаться походным тяготам и риску неизвестности? Этцвейн хотел было задать вопрос, но придержал язык, не желая выслушивать саркастические колкости, все равно ничего не объяснявшие.

Этцвейн снова повернулся лицом к внутреннему Каразу – где-то там, в голубых далях, скрывалась разгадка многих тайн.

Лодка летела всю ночь. Ифнесс правил, руководствуясь отражением пылающей Скиафарильи в речных водах. К полудню Ифнесс спустился ближе к реке – теперь Кеба то разливалась километров на пятнадцать, то сужалась, выбирая путь среди тысяч лесистых островков.

– Смотрите, не попадется ли поселок или, что еще лучше, рыбацкая лодка, – посоветовал историк. – Нужно расспросить местных жителей.

– Как мы их поймем? В Каразе говорят на несусветных наречиях.

– Тем не менее полагаю, что мы справимся, – гнусаво-назидательным тоном произнес Ифнесс. – В лингвистическом отношении Бурнун и бассейн Кебы единообразны. Местный диалект происходит от шантского языка.

Этцвейн с сомнением посмотрел за борт:

– Как это возможно? Шант слишком далеко.

– Обстоятельства объясняются последствиями Третьей Паласедрийской войны. Кантоны Массеах, Горгаш и Парфе сотрудничали с летучими герцогами, и многие их жители, опасаясь мести Пандамонов, бежали из Шанта. Они добрались до верховьев Кебы, где сорухи переняли язык более цивилизованных пришлых беглецов, но в конце концов поработили их. История Караза, мягко говоря, безрадостна. – Ифнесс перегнулся через планшир и указал на группу разбросанных по берегу хижин, почти незаметных в зарослях высокого тростника. – Деревня! Здесь можно получить какие-то сведения – даже отсутствие информации будет о чем-то говорить. – Землянин задумался: – Безвредное мошенничество часто побуждает дикарей к сотрудничеству. Неисцелимо суеверные люди с радостью приветствуют любое подтверждение их предрассудков. – Ифнесс повернул ручку на панели управления – лодка замедлилась и повисла в воздухе без движения. – Давайте поставим мачту и поднимем парус. Кроме того, необходимо будет переодеться.

С неба спускалась чудесная летучая ладья под плещущим парусом. Этцвейн стоял у руля и делал вид, что правит. И он, и землянин напялили белые тюрбаны и приняли напыщенные позы. Лодка приземлилась на площадке перед хижинами, посреди луж, оставшихся от позавчерашней грозы. На небесных пришельцев воззрились, остолбенев, человек шесть – по всей видимости, главы семейств. Из дверных проемов хижин выглядывали неряшливо одетые женщины. Ползавшие в грязи голые дети тоже застыли, но те, что помладше, скоро захныкали от страха и разбежались к матерям. Важно выступив из лодки, Ифнесс Иллинет рассыпал по земле пригоршню синих и зеленых граненых стекляшек. Грозно указав пальцем на оторопевшего грузного пожилого человека – по всем признакам, старейшину деревни, Ифнесс произнес на грубом диалекте, едва доступном пониманию Этцвейна:

– Не бойся, подходи! Мы – добрые чародеи, никому вреда не причиняем. Но у нас есть враги. Мы хотим знать, появлялись ли они в округе?

Подбородок старейшины дрожал, дрожала и его нечесаная грязная борода. Схватившись обоими кулаками за передок рубахи из грубого домотканого полотна, он отважился пройти несколько шагов навстречу:

– Что у нас узнавать? Мы клемокопы, клемов речных собираем. Только и знаем что ныряем.

– Так оно и есть! – декламировал Ифнесс. – И все же вам известно, что почем, откуда что берется – не зря же меновой товар сложили под навесом, и немало!

– И то правда: бывает, кое-чем торгуем – кто сушеных клемов купит брусок-другой, кто клемовое вино. Да и толченый ракушечник у нас – лучше нет! Но бедно живем, мокро – ни богатств каких, ни драгоценностей нет у нас, уж не прогневайтесь! Работорговцы, и те нами брезгуют.

– Приходилось ли вам слышать о вторжении краснокожих воинов-гигантов, истребляющих мужчин и бешено совокупляющихся с женщинами? Их зовут «рогушкоями». Кто-нибудь говорил о рогушкоях?

– Нас не тронули, слава Священному Угрю! Торговцы сказывают: было великое сражение, битва гигантов – но век живу, ничего не слыхал ни о каких рагушках, никто о них не поведал.

– Где сражались гиганты?

Клемокоп ткнул большим пальцем на юг:

– Далече, во владениях сорухов – десять дней плыть под парусом до равнины Лазурных Цветов… Но ваша-то ладья никак в два раза быстрей долетит? А вы не научите нас, случаем, каким заклинанием ладья ваша движима? Порхать-то с места на место оно и удобнее, и суше получается.

– Некоторые вопросы лучше не задавать, – предупредил Ифнесс. – Наш путь лежит отныне к равнине Лазурных Цветов.

– Да ниспошлет вам Угорь попутный ветер!

Ифнесс вступил на борт и, повернувшись к Этцвейну, сделал пригласительно-повелительный жест. Этцвейн налег на руль, расправил парус. Тем временем историк прикоснулся к кнопкам управления. Лодка приподнялась, оставив отпечаток на влажной земле, парус наполнился ветром – с торжественной медлительностью волшебная ладья воспарила над рекой. Запрокинув головы, клемокопы бежали вслед по берегу, а за ними, толкаясь, торопилась толпа сорванцов и женщин. Ифнесс нервно усмехнулся:

– Благодаря нам в их жизни будет, по меньшей мере, один незабываемый день – и в придачу мы ухитрились нарушить дюжину строжайших запретов Исторического института!

– Десять дней пути под парусом, – размышлял вслух Этцвейн. – Баржи делают не больше пяти километров в час, то есть километров восемьдесят в день. Значит, осталось примерно восемьсот километров.

– Ошибка почти в тысячу километров. Чего еще можно было ожидать от Крепоскина? – Подойдя к борту у кабины, Ифнесс попрощался с раскрывшими рты туземцами, благосклонно помахивая рукой. Скоро клемокопы скрылись за плакучими кронами рощи водолюбов. Землянин бросил через плечо:

– Опустите парус, разберите мачту.

Этцвейн молча подчинился. Ифнесс явно вжился в роль странствующего волшебника и наслаждался собой. Лодка летела на юг над рекой. Вдоль берегов выстроились альмаки с серебристыми стволами – их длинные перистые, серебряно-лиловые листья отливали зеленым в такт порывам ветра. Справа и слева болотистые луга исчезали в сизой дымке расстояния. Впереди безмятежно тянулась уже казавшаяся бесконечной полноводная Кеба.

Приближался вечер. На берегах не было никаких признаков человеческого жилья – к отвращению Ифнесса, раздраженно бормотавшего себе под нос. Солнца зашли, на Караз опустились безмолвные сумерки. Историк стоял на передней палубе, с пренебрежением к опасности перегнувшись через