«Значит, ещё не всё потеряно».

Она переложила в коробку пару листов с выписками по Делоне, прикрыла «Историей КПСС». Обложка книги порвалась на сгибе, но снаружи — никаких подозрений.

Послышался звон стекла — Вера Павловна наверняка задела вазу на подоконнике. Анна резко опустила половицу, коврик — на место.

Из кухни пахло жареной картошкой.

«Это уже пытка, а не запах», — подумала она и вернулась к столу.

На краю — конверт. Тот самый, что оставил Григорий, «курьер» от Кравцова. Внутри — рубли, аккуратно перевязанные ниткой.

«Я этим спасу Делоне. Всё остальное — детали», — подумала она и взяла бумагу.

Перо скрипело по листу:

«Товарищ Григорий. Срочно. Нужна запись демонстрации 25 августа. Версия, снятая вблизи мавзолея. Говорят, была такая. Действие — через милицейский архив, возможно — через водителя службы. Оплата — прежняя. Важность — максимальная. Срок — до среды. Дело срочное, фигурант — несовершеннолетний, давление прокуратуры — высокое».

Подписала: «А. К.».

Сверху — тонкой ниткой прикрутила записку к пустой пачке от сигарет «Космос».

– Анна Николаевна, вы не работаете с утра пораньше? — Раздался голос Марии Ивановны за дверью, кашлявшей и подолгу возившей ведро.

– Работаю. У вас сегодня допрос, не забудьте.

– Я-то приду. А вот Вера Павловна пусть своё враньё заберёт обратно, — ворчливо ответила та. — Я дрова сама колола. У меня рука — гляньте, вон синяк.

Анна вышла в коридор.

– Покажете на допросе, Мария Ивановна. Но, пожалуйста, не забудьте про сапоги. Суд у нас тёплым не бывает.

Соседка всхлипнула, но кивнула.

Анна вернулась, подхватила сумку, сунула туда обе папки.

«Поэт и дрова. Вот тебе и адвокатская практика».

Перед выходом бросила взгляд на своё отражение в потускневшем зеркале: волосы собраны в пучок, лицо уставшее, но глаза — живые.

«Я всё ещё вижу смысл. Это главное».

Она распахнула дверь, вышла в холодный коридор, где пахло щами, пылью и старыми валенками, и двинулась по направлению к суду, к Григорию, к Делоне — туда, где от её слов мог зависеть исход не только дела, но и чья-то юность.

Снег у Волги серел в уличной пыли, подтаивал, оголяя замёрзшие камни и рыжую ржавчину труб. Под мостом, в подворотне, пахло мокрой штукатуркой, железом и табаком. Анна шла быстро, шаг в валенках звучал глухо, сумка с заметками билась о бедро.

Григорий стоял у стены, ссутулившись, будто прятался от ветра. Потёртая кожанка блестела на плечах, в пальцах — тлеющая сигарета, от которой шёл терпкий дым.

– Долго, – буркнул он.

Анна остановилась на расстоянии вытянутой руки.

– Пробки. В коридоре, между двумя Верами. Пришлось врать, что иду за хлебом.

– Вера Павловна теперь в ЖЭК строчит. Видели тебя возле суда с судьёй, с пачкой. Надо аккуратней.

– У тебя есть запись? – Она не смотрела ему в глаза, только на свёрток у него под мышкой.

– Есть. Милицейский архив. Второй взвод, дежурный у мавзолея. Плёнка короткая, но видно: ни дубинок, ни камней. Стоят с плакатами, читают стихи. Дураки.

– Ты говорил, были листовки.

– Были. Но позднее. Подкинуты. Плёнка это покажет.

Анна протянула свёрток — плотная пачка денег, перевязанная ниткой.

– От Кравцова. Сказал: "Пусть работает, пока выгодна".

Григорий сунул деньги за пояс.

– А ты? Тоже пока выгодна?

– Пока закон ещё хоть где-то работает, – она перехватила свёрток, прижала к груди. – Я это использую.

– Ладно. Но учти, – он потушил сигарету о стену, перстень на пальце блеснул – если тебя возьмут с этой плёнкой, я тебя не знаю.

– Как и я тебя, Григорий. До завтра.

Она резко развернулась и пошла обратно, стараясь не ускоряться, хотя сердце било как сумасшедшее. У перекрёстка, под вывеской булочной, мелькнул силуэт в сером пальто. Анна не обернулась.

Комната встретила её холодом. Свет не включался, свеча в банке коптила на столе. Анна сняла валенки, шарф, положила свёрток рядом с «Историей КПСС».

Размотала. Узкая плёнка, намотанная на катушку, с карандашной подписью: «25.08.1968. Красная пл. 17:12».

Проигрыватель у соседей, но она заранее договорилась. Переносной, с кинозаслонкой. Придётся ждать до утра.

Она села, раскрыла блокнот.

«Мирная демонстрация. Листовки – после задержания. Основание для обжалования: отсутствие состава. Нарушен порядок задержания. Использовать как прецедент».

Пальцы дрожали. Не от холода.

«Я держу в руках свободу человека. И взятку от бандита. Добро пожаловать в Ярославль».

Она выдохнула, прикрыла глаза.

«Делоне будет на свободе. И я заодно. Пока».

Скрипнула половица. Анна метнулась к коврику, спрятала плёнку под половицей, накрыла книгой, задвинула табурет.

Стук в дверь.

– Анна Николаевна, картошку поджарила. Есть будете?

– Потом, Вера Павловна. Пишу.

– Всё пишете, пишете. А кто же у нас не дремлет?..

Анна усмехнулась, заперла дверь.

«Вот и я теперь не дремлю».

Зал Ярославского областного суда был полон. Скамьи скрипели под тяжестью напряжённой публики, пахло лаком, пылью и слегка — потом. Над столом судьи висел портрет Ленина, будто следящий за каждым участником. Тусклый свет ламп выделял лица: судья Михаил Орлов — сдержанно сосредоточенный, прокурор Соколов — с прищуром и ручкой наперевес, Анна — в сером платье, с шарфом на плечах, стояла, сжав пальцы в кулак. Внутри — холодный огонь.

«Сейчас или никогда».

Судья поднял взгляд.

– Свидетель, назовите фамилию, имя, звание.

– Милиционер Сафронов Сергей Иванович. Старшина.

– Прокурор, ваши вопросы.

Соколов поднялся, бумага шуршала в руках.

– Товарищ Сафронов, подтвердите: двадцать пятого августа шестьдесят восьмого года вы находились на Красной площади?

– Так точно.

– Объясните, какие действия предприняли участники демонстрации?

– Они… кричали. Нарушали порядок. Развернули транспарант против социалистического строя.

– Листовки у кого-то были?

– Да. Один из них… – Сафронов замялся, теребя пуговицу на шинели. – По-моему, вот тот, с длинными волосами…

– Уточните, обвиняемый Делоне держал листовку?

– Я… не могу точно сказать. Может, он и не держал, но стоял рядом.

Судья кивнул.

– Защита, ваши вопросы.

Анна сделала шаг вперёд.

– Товарищ Сафронов, вы сказали, что обвиняемый кричал. Можете точно повторить, что именно он кричал?

– Ну, они все там… что-то насчёт свободы…

– Процитируйте. Точно. Или, может быть, вы не слышали лично?

Сафронов поёрзал.

– Конкретно… не могу сказать. Там шум был, площадь…

– То есть вы не можете утверждать, что именно Делоне выкрикивал антисоветские лозунги?

– Ну, он в группе был…

– По