же силуэт был у суда. Он снова здесь. Тень Кравцова или… Марковой?».

Уже в квартире, задернув штору, она прислонилась к дверце буфета. В углу стояла свеча — привычный уже резерв, когда электричество мигало. Пламя качнулось, и на стене задвигалась тень её плеч.

Анна опустилась на табурет, достала записную книжку и коротко записала:

«Угроза. Слежка. Власов и Маркова — активны. Осторожность максимальная. Заметки хранить отдельно».

За окном фонарь мигнул в последний раз и погас. В комнате стало темно, но Анна сидела спокойно, пока свеча освещала её лицо.

«Они думают, я одна. Пусть думают».

Глава 18: Край пропасти

Раннее утро. Свет свечи дрожал, отбрасывая неровные тени на потрескавшиеся стены комнаты. Окно покрыто инеем, по стеклу ползли тонкие трещины холода. За окном — звон трамвая и голос громкоговорителя:

— Товарищи! Выполнение социалистических обязательств — долг каждого советского гражданина!

Анна сидела за столом в тёплом свитере, поверх — выцветший шарф, валенки натянуты до самых колен. Перед ней лежала папка с пометкой «дело Бабицкого». Пальцы дрожали не от холода — от предчувствия.

«Я спасла Богораз. Но спасу ли Бабицкого — если сама на грани?».

С потолка капала вода — конденсат собирался у трубы отопления. С кухни доносился запах жареной картошки и ворчание Лидии:

— Кто опять дрова не донёс? И что эта Коваленко ночами строчит — не иначе, как доносы.

Анна стиснула зубы. Аккуратно сдвинула коврик у кровати, отодвинула доску. Под ней — коробка из-под мужских ботинок. Внутри: часы, замотанные в марлю, и свёрток заметок, перевязанный тесёмкой.

— Вера Павловна тут ходила, — послышался голос с кухни. — К двери твоей подходила, щеколду трогала.

Анна застыла. Потом вернула коробку, доску поставила на место и прижала ковриком.

— Пусть трогает. У меня щеколда изнутри, — бросила в сторону кухни.

Села обратно. На коленях — потрёпанный том «Истории КПСС», в нём спрятаны её заметки по делу.

— 190-1, часть первая... распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский строй.

Она открыла папку. На первой странице — имя: Константин Бабицкий. 21 год. Студент. 25 августа 1968 года вышел с плакатом «За вашу и нашу свободу» на Красную площадь. Задержан, допрошен, подписал протокол. Под протоколом — его подпись, неровная, будто выведенная на бегу.

«Доказательства — только показания двух понятых и милиционера. Где плёнка с видеонаблюдения? Если она есть — её нужно».

Она достала журнал «Советская юстиция». Перелистала к нужной странице, подчеркнула фразу: «Дополнительные доказательства, исключающие сомнение, могут быть истребованы защитой через ходатайство».

— Только ходатайство им — как серпом по яйцам. Надо по-другому...

Анна вытащила конверт из сумки. Внутри — двести рублей. Деньги от Кравцова.

«Продолжение сделки с дьяволом. Только теперь — ради настоящего».

Она достала листок, написала аккуратно: «Григорий, нужно: запись задержания 25.08.68. Красная площадь. Константин Б. Милиционер, что был там, из отдела М-3. Срочно».

Свернула, вложила в другой конверт. Положила в сумку.

— Гриша поймёт. У него нюх — где выгодно, где опасно. Ему главное — чтоб я не забыла, кому обязана.

Дверь скрипнула. В коридоре — мягкие шаги. Анна встала, подойдя к двери, медленно повернула щеколду.

— Кто?

— Это я, Вера Павловна, — голос сладкий, тянущий. — Хотела спросить, у тебя соль осталась?

Анна приоткрыла, не убирая ногу с порога.

— Нет. У меня только сахар. Хочешь — насыплю.

— Да я... не буду. Слышала — ты опять до поздней ночи писала. Не заболей, Аннушка.

— Спасибо, Вера Павловна. Берегу себя.

Дверь закрылась. Анна вернулась к столу. Закрыла папку, встала и подошла к окну.

На улице шёл мужчина в полушубке и меховой шапке. Слишком медленно. Остановился у соседнего подъезда. Закурил.

«Тот же, что у суда. Опять».

Она прижала лоб к стеклу.

— Посмотри, — сказала сама себе вслух. — Я делаю это ради мальчишки, который не виноват. Ради Бабицкого. Ради того, чтобы хоть одна строка Конституции хоть раз сработала.

Повернулась. Подошла к тайнику. Вытащила часы. Зашептала:

— Четырнадцать минут до восьми. Восемь — я выхожу.

Взяла сумку. Надела пальто, завязала шарф. Глубоко вдохнула.

«Я в 1969-м. Я — адвокат. Я — Коваленко. И я ещё не закончила».

Погасила свечу. И ушла.

Сырой воздух заброшенного склада ударил в лицо, как только Анна открыла скрипучую железную дверь. Под валенками хрустели гвозди и мелкий мусор. Свет от единственного фонаря за воротами пробивался сквозь щель, отбрасывая на пол длинную тень Григория. Он стоял, прислонившись к балке, держа свёрток под мышкой, сигарета тлела в углу рта.

— Опаздываешь, — бросил он, не убирая сигарету.

— Я шла в обход, — коротко ответила Анна, шагнув внутрь. — Ты же сам сказал: хвост.

— Был?

— Был. Стоял у хлебного. Всё тот же в сером.

Григорий щёлкнул пеплом в сторону пустого ящика с надписью «Ярославский завод».

— Значит, и правда интерес к тебе пошёл. Ну что ж... — он вытащил из-за пазухи плоский свёрток, обёрнутый в газету «Известия». — Вот, как и просила. Фильм с Красной площади.

Анна молча протянула конверт. Деньги от Кравцова хрустнули в пальцах Григория.

— Аккуратнее с этим, Ань. Запись не вечная. И ты мне теперь должна.

— Я тебя не подводила, — резко сказала она. — И не собираюсь.

— Это радует. Но запомни: всё, что мы тут делаем, — это не суд. Это улица.

Он шагнул ближе, наклонился:

— И на улице долги не списывают.

Анна взяла свёрток, прижала к груди, ощущая дрожь в пальцах.

«Я спасаю парня, но вхожу всё глубже. Я искала правду в документах, а теперь — в чёрно-белой плёнке, добытой за бабки бандита».

— Если что — меня не знаешь, — добавил Григорий, туша сигарету о бетонную колонну. — И про ментов не вякай. Там человек нервный.

— Ясно.

Он исчез в темноте склада, как будто его и не было. Анна стояла секунду, потом выскользнула наружу, держа сумку прижатой к телу.

Через час она уже сидела за своим столом. Света не было — опять отключили. Свеча коптила, отбрасывая дрожащие блики на обои с облезшими ромбами.

Анна развернула свёрток. Внутри — узкая 8-миллиметровая катушка. Рядом — переносной кинопроектор, который ей дала Лариса Богораз.

Она надела плёнку, прокрутила. На стене замелькали силуэты: Красная площадь, август, жара. Люди в белых рубашках, плакаты.

— Не во имя анархии — за