– У тебя походка с верхней улицы, – он усмехнулся. – Городская. Не наша. И спину держишь, как будто тебя за ней прокурор щиплет.

– Щиплет, – она протянула ему заколку. – Американская. Две штуки осталось. Это последняя.

Григорий взвесил её на ладони, поднёс ближе к лицу.

– Пластик хороший. Надпись… не по-нашему, – он скосил взгляд. – За неё – носки. Шерсть, финские. С рынка в Нарве. Не крашеные.

– Две пары, – без паузы ответила Анна.

– Не греет она на две пары. На одну. Или… – он наклонился и достал из-под прилавка плотно свёрнутый кулёк. – Один кусок мыла и банка шпрот.

– Мне нужны носки, не шпроты. Я ноги грею, не желудок.

– Ноги и желудок — это одно и то же. – Отозвался он и оглянулся. – Ну, допустим. Две пары. Но ты мне потом принесёшь ещё что-то. С твоих архивов.

– Только если это не фамилии.

– Мне не фамилии. Мне справка о судимости твоего Фролова.

Анна на мгновение замерла.

– Я тебе не Соколов. Бумаги с печатью не выношу. Только слухи.

– Тогда слухи. Пока, – он сунул носки в её руки. – И глянь направо, пока не ушла.

Она чуть повернула голову. В нескольких шагах, у стены мясного павильона, стоял мужчина. Серое пальто, заиндевевшая борода, руки в карманах. Стоял, не торгуясь, не двигаясь.

«Он. Опять. Или это уже в голове?».

– Он за тобой? – Шепнул Григорий.

– Не знаю, – она прятала носки в сумку, поверх «Истории КПСС». – Но лучше обойти квартал лишний раз.

– На трамвае не катайся. Там менты. Они по твоей улице давно ходят.

– Знаю, – кивнула. – Делоне был им поперёк горла. А теперь я.

– С деньгами не гуляй, – он подмигнул. – Лучше носками.

Анна улыбнулась краешком губ, но взгляд был стеклянный.

– У тебя что-то есть на обмен? – Спросила она.

– Через три дня. Радиодетали. Спишут, но я прихвачу. Сгодится для тайника.

– Тогда до понедельника.

– Да и смотри не замёрзни. Эта заколка могла быть на твоей могильной табличке.

Она развернулась, не отвечая. Через плечо – тень серого пальто. Было ли это преследование или галлюцинация — уже не важно.

«Моя заколка — билет на тепло. А не на стиль. Здравствуй, Ярославль. Я иду греяться».

Она свернула в переулок, минуя очередь за селёдкой. Подмышкой — тяжёлая сумка с незаконными заметками, законными носками и уязвимым сердцем. Вдали — снова треснул репродуктор:

– Внимание, товарищи! Завтра – субботник во дворе завода имени Калинина!

Анна усмехнулась.

«Субботник... Буду стирать носки. Или мысли о том, что за мной идёт призрак в шинели».

Кафе у набережной выглядело так, будто его собрали наспех из остатков столовой и сельского клуба. Липкие столы с выщербленными краями, стулья, каждый своей высоты, и лампа под потолком, завёрнутая в марлевую накидку от мух — вот и весь интерьер. В углу гудело радио, как усталый трактор, выдавая маршевую музыку вперемешку с бодрым голосом диктора о победах труда в Орловской области.

Анна вошла, стянула варежки и огляделась. Воздух в кафе стоял густой — запах компота, прокипячённой капусты и мокрых фуфаек создавал плотную смесь, от которой хотелось отступить, но идти было некуда.

«Как будто вошла в школьную столовую в воскресенье. Только вместо детей — мужики, и у всех лица, как у прокуроров Фролова: тяжёлые, неулыбчивые».

Она выбрала столик у окна, села боком, прижимая сумку к боку. За стеклом — Волга подо льдом, фонарь на набережной едва пробивался сквозь иней. В зеркале окна, чуть расплывчато, отразился мужчина в сером пальто.

– Компот или чай? – Официантка в ситцевом переднике подошла с подносом, не записывая.

– Компот, – сухо ответила Анна. – И булку, если есть.

– С изюмом только.

– Сойдёт.

За соседним столом трое рабочих обсуждали нормы.

– Я вчера сорок штук выточил, – сказал один, утирая рот рукавом. – А Иванов двадцать. И что ты думаешь? Ему — премия, а мне – спасибо, товарищ.

– Он парторг, – мрачно сказал второй. – Им можно. А нам норма — как верёвка на шее. Не дотянул — выговор, перетянул — дурак.

– Зато в стенгазету тебя воткнули, – хмыкнул третий. – «Передовик мартовского отчёта». Теперь бабка твоя на тебя глядит и говорит: смотри, герой!

Анна сделала вид, что улыбается, отпивая кислый компот.

«Тут пьют компот и хвалят партию. А у нас в кафе обсуждали, кто кого в фейсбуке забанил. И почему у официантки тату на пояснице — это важно. Господи, где я…».

Она развернулась к окну. Мужчины продолжали говорить:

– У нас с соседнего цеха Васька уволился. В отпуске в Литве был, вернулся — и в бригаду не пошёл. Сказал, не хочет быть винтиком.

– Ага, – второй усмехнулся. – Не хочешь быть винтиком — будешь винтом. Его же теперь в КГБ вызвали. Дядька его жаловался, мол, вольно мыслит.

Анна напряглась.

– Гражданочка, – вдруг повернулся к ней один из них. – Вы не с инструментального?

– Нет. Я юрист. Заходила погреться.

– А. Ну, тогда ясно, – мужик кивнул. – Сейчас юристы как раз на вес золота. То разводы, то дачи, то уголь. Всё надо оформлять.

– Я по уголовке. Не разводы. – Она ответила, не глядя в глаза.

– Значит, по нашим душам. – Он улыбнулся. – А то коллективизм у нас везде, а от тюрьмы никто не застрахован.

– Особенно тот, кто с нормами не справляется, – вставил третий.

– Или слишком справляется, – парировал второй.

Анна опустила глаза в чашку.

«Они не глупые. Просто... внутри системы. Верят, что коллектив – спасение. А я – инородная. Я сама по себе».

За окном тень сдвинулась. Серое пальто исчезло за углом. Она замерла.

«Он опять там. Или уже другой? Или я просто съезжаю с катушек...».

Она встала, кивнула официантке и пошла к двери, не оглядываясь.

– Эй, гражданочка, – крикнул один из мужчин. – Чай не допила!

– Спасибо, – бросила она через плечо. – В другой раз. Когда нормы сдам.

Они засмеялись. Смех был живой — простой, немного грубый, но человеческий.

Анна вышла на улицу, вцепившись в ремень сумки. Ветер ударил в лицо, будто проверяя на прочность.

«Хорошо. Если я тут