– надо мимикрировать. Норма — это не только выточка. Это стратегия. Я справлюсь. Я адвокат. Я адаптируюсь. Или замёрзну».

Касса кинотеатра пряталась под навесом, где бетон пахло сыростью и чем-то прелым. Ветхий деревянный козырёк скрипел над головами, на стене слева — старый плакат с выцветшим лозунгом «Культура — народу!», покрытый инеем, словно укор. Под ногами — каша из снега и песка, в которой скрипели подошвы валенок, фуфаек и кирзачей.

Анна стояла в очереди, сжимая в руке заранее приготовленные две советские бумажки, словно это были не рубли, а удостоверение адвоката. Её пальцы были вонзены в ремень сумки, как в поручень трамвая на повороте — крепко, но нервно.

«Кино. Обычное кино. Просто сорок минут темноты и звука. Без протоколов. Без дел. Без следователя Фролова. Без системы».

В очереди шептались:

– Слыхали, «Они сражались за Родину» опять крутят. На большом.

– Ага. А на малом — мультики. Там даже дети без талона не пройдут.

– Баба Лида сказала, у Марины муж через партком взял четыре билета. Без очереди!

– Да ты что!

Анна переступила с ноги на ногу, кутаясь в шарф. Она не чувствовала пальцев ног — валенки не справлялись.

– Следующий! – Крикнула кассирша, пожилая женщина в круглых очках, сидевшая в тесной будке с заиндевевшим стеклом.

Анна шагнула вперёд, положила деньги.

– Один на «Они сражались за Родину». На любой сеанс.

Кассирша подняла глаза.

– Талон есть?

– Какой талон? – Анна наклонилась ближе.

– С завода. Или от парткома. Без талона только по распоряжению председателя. Или для ветеранов. Вы ветеран?

– Нет, – сдержанно выдохнула Анна. – Но я юрист. Могу представить удостоверение. Это возможно?

– Удостоверение, может, и есть, а билетов без талона нет, – твёрдо ответила кассирша и захлопнула окошко.

Очередь за её спиной ожила.

– Всё равно блатные пройдут, – буркнул мужчина в тулупе.

– А мы стой, мерзни, – добавила женщина в вязаной шапке. – У меня муж три смены отработал, а теперь детей в кино не свожу!

Анна сделала шаг в сторону, отступая вглубь вестибюля. Пахло попкорном — сладковато, как память о другом времени. На стене висел график: кто по какой линии и как может получить талоны. Анна мельком пробежала глазами — всё через организации. Самостоятельные граждане не предусматривались.

«Тут даже кино — привилегия. Без допуска ты никто. В 2005 — заказал на сайте, прошёл с телефоном. А тут — без талона ты не человек. Аноним. Воздух».

Она развернулась, быстро вышла на улицу. Мороз ударил в лицо. Улица казалась слишком яркой после тусклой лампы в кассе.

У дома напротив стоял мужчина в сером пальто. Не двигался. Просто смотрел. Или ей показалось.

– Григорий! – Крикнула она, заметив кожанку, блеснувшую у угла. – Подожди!

Он обернулся, с прищуром.

– Ты чего, юристка? Замёрзла, что ли?

– Мне нужен билет в кино. Без талона.

– Ага, – он оглянулся. – У меня тут знакомая. В обмен на мелочь. Что есть?

Она расстегнула сумку, достала маленький лавандовый флакон духов — последний трофей из 2005 года.

– Это. Настоящее. Франция.

– Покажи.

Он поднёс к носу, принюхался.

– Ладно. Будет тебе билет. На вечер. Первый ряд, но зато попадёшь.

– Сколько?

– Флакон. И... помощь с одной бумажкой потом. Небольшой договорчик. Ничего серьёзного. Просто печать.

– Ты шутишь?

– Никогда.

Анна кивнула.

– Ладно. Сегодня вечером. Первый ряд.

– Уважаю, – он подмигнул. – Женщина с головой.

Она отвернулась и пошла обратно к квартире.

«Вот и всё. Один билет — и уже минус духи. И плюс обязательство. Это не поход в кино. Это сделка. Но выбора нет. Я внутри. Я часть. И я буду играть».

За спиной что-то хрустнуло — словно шаг. Она не обернулась.

Кафе у реки Волги дышало сыростью и паром. На мутных окнах — замысловатые узоры инея, на липких столах — чашки с тёмным чаем, от которых поднимался слабый аромат шиповника. Радио в углу трещало и надрывно пело:

— Наш паровоз вперёд летит…

Анна сидела у стены, прижимая к себе сумку с заметками. Шарф она не сняла — в кафе было почти так же холодно, как снаружи. Лампочка под потолком светила жёлтым, делая лица посетителей уставшими, почти одинаковыми. Кто-то в углу гремел ложками. Официантка в переднике разносила чай в стеклянных подстаканниках, прикладывая тряпку, чтобы не обжечься.

Анна смотрела на дверь, и сердце у неё билось быстрее, чем позволяли правила маскировки.

Михаил вошёл без опоздания. На нём был тёмный костюм, простой, с потёртым воротником. Пальто он снял, повесил на спинку стула и сел напротив. Улыбнулся. Светлая, но усталая улыбка.

– Товарищ Коваленко, добрый вечер. Признаться, я удивлён, что вы согласились.

– Я тоже, – Анна попыталась улыбнуться в ответ. – Но сегодня был длинный день.

Он кивнул, обернулся к официантке:

– Два чая. Без сахара.

– У нас сахарный только на третьем часу, – отозвалась та.

Михаил чуть пожал плечами. Анна опустила глаза на стол. Под пальцами — сухой липкий след от варенья.

– Я слышал, вы справились с Делоне, – сказал он негромко. – Его отпустили.

– Благодаря вам, – она подняла взгляд. – Ваше заключение помогло.

– Это не так. Просто вы, Коваленко, умеете… работать. А я, – он усмехнулся. – Всего лишь подписываю бумажки.

– Да бросьте. Подписываете вы очень вовремя.

Они замолчали. Радио зашипело, объявляя «очередную победу ярославского завода № 47 в социалистическом соревновании». Михаил отпил из стакана, морщась.

– Здесь… – он помедлил. – Здесь вы под наблюдением. Вы знаете?

Анна кивнула.

– Я видела его. Мужчина в сером. За мной с рынка до кинотеатра. Даже здесь мелькал в окне.

– Значит, не только мне показалось, – тихо сказал он. – Я пытался узнать. Пока ничего официального. Но вас изучают. Дело Кравцова слишком громкое.

– А дело о продуктах слишком… мелкое, – горько отозвалась она. – Но деньги не пахли.

Михаил молчал. Потом аккуратно поставил стакан на стол.

– Я понимаю. Иногда у нас нет хорошего выхода. Только нужный.

– Нужный — для кого?

– Для Артёма, – ответил он не сразу. – Для сына. Ему нужны живые, не героические люди.

Анна отвела взгляд. Голос в груди сел в ком.

– Я помню, вы говорили о нём. Он, наверное, гордится